Статья рассматривает эпоху Жетулиу Варгаса и Estado Novo как момент строительства государства труда, в котором бразильский рабочий класс впервые получил национальную правовую и синдикальную архитектуру. Основной тезис: варгасовская система сохраняла буржуазную форму, но имела революционные социальные последствия, поскольку включила труд в ядро индустриального государства и подготовила массовый trabalhismo PTB и PDT.

Ключевые слова: Бразилия, Жетулиу Варгас, Estado Novo, sindicalismo, trabalhismo, CLT, castilhismo, государство труда, индустриализация.

Введение. Труд как форма государства

Изучение Бразилии эпохи Варгаса часто сводится к вопросам устройства власти, политического режима, методов цензуры или особенностей полицейского аппарата. Подобный подход, удобный для учебников и поверхностного обзора, игнорирует фундаментальные процессы, происходившие в стране в 1930–1945 годах. В этот период изменения затронули не просто форму правления или стиль президентского руководства. Произошел сдвиг более глубокий и принципиальный: труд, ранее существовавший на периферии общественного сознания как фабричные волнения, полицейские отчёты о забастовках или стихийные сети взаимопомощи среди мигрантов, превратился в полноценную государственную категорию. Рабочий, ранее воспринимавшийся лишь как наёмная сила в частном распоряжении предпринимателя, приобрёл юридическую субъектность и стал официально признанной частью национального организма. Именно это превращение труда и рабочего в значимую социально-политическую силу следует считать ключевым процессом эпохи Estado Novo, если отойти от распространённого либерального восприятия этого периода как торжества авторитаризма и взглянуть на события с позиции исторического анализа социальной природы власти.

Поэтому уже в начале анализа важно убрать две слишком удобные рамки. Первая видит в Estado Novo почти одну политическую оболочку: концентрацию власти, цензуру, полицию, подавление оппозиции. Вторая, внешне более радикальная, сводит трудовое законодательство к простой технике кооптации. Обе рамки ухватывают реальные стороны эпохи, но плохо объясняют главное: в 1930-1945 годах возникла новая матрица государства, где труд оказался связан с министерством, правом, судом, документом и национальной идеологией.[1]

Жетулиу Варгас не был создателем рабочего класса Бразилии. Рабочий класс уже существовал задолго до него: он сложился в городах и портах, на фабриках и железных дорогах, в забастовках и рабочих союзах, в анархистских типографиях и эмигрантских клубах Сан-Паулу и Рио-де-Жанейро, Порту-Алегри и Ресифи. Но до 1930 года рабочий оставался вне национальной политической системы. Он мог организовать забастовку или направить делегацию губернатору, мог читать анархистские газеты и создавать союзы, мог столкнуться с полицейским разгоном митинга, но не имел юридического признания со стороны государства. Первая республика, опиравшаяся на кофейные олигархии, региональные партии и систему coronelismo, воспринимала рабочего лишь как наёмную силу, не видя в нём участника национального устройства. Государству нужен был труд как ресурс, но не рабочий как политический субъект.

Революция 1930 года открыла новые исторические возможности, хотя её нельзя описать ни как исключительно пролетарское восстание, которым она не была, ни как простой дворцовый переворот местных элит, поскольку в таком случае ускользает её подлинное социальное содержание. В действительности произошёл перелом в структуре зависимого и периферийного буржуазного общества: старая модель, опиравшаяся на аграрный экспорт, уже не обеспечивала стабильность и единство страны. Экономический кризис 1929 года подорвал кофейную экономику; индустриальный рост и усиливающаяся урбанизация создали новые средние слои, для которых рамки прежнего федерализма оказались слишком тесными; армейское движение тенентистов настаивало на формировании сильного национального центра; наконец, растущие рабочие кварталы городов уже не вписывались в рамки прежней полицейской политики. Варгас в этой ситуации выступил не как внешний архитектор новой системы, а как фигура, сумевшая политически оформить накопившиеся социальные противоречия и дать им устойчивую государственную структуру.[2]

Основной тезис статьи выглядит просто, но требует обстоятельного пояснения: варгасовская система была буржуазной по своему устройству, но имела революционные последствия для социальной структуры Бразилии. Она не отменяла частной собственности, не отдавала фабрики рабочим и не стремилась ликвидировать рыночную экономику как таковую. Вместе с тем она впервые заставила буржуазное государство признать труд не просто частным вопросом владельца предприятия, а полноценной сферой государственной ответственности. Труд был включён в систему министерств и судов, закреплён юридически и оформлен в законодательстве, профсоюзных институтах, национальных праздниках и президентских выступлениях. Таким образом, сохранив внешнюю буржуазную форму, государство приобрело совершенно иную социальную функцию: оно стало посредником, регулятором и организатором процесса индустриального развития.

В этом смысле Estado Novo нельзя считать простой бразильской версией европейского фашизма, хотя его политический инструментарий во многом напоминал режимы 1930-х годов: корпоративистские структуры, антипарламентскую идеологию, культ единой нации и жёсткое подавление политической оппозиции. Однако бразильская модель имела свои корни и выросла из особой национальной почвы: из гаучо-позитивистской традиции, castilhismo, политического опыта штата Риу-Гранди-ду-Сул, противостояния кофейной гегемонии и острой необходимости развивать индустрию в условиях импортозамещения. Кроме того, важной задачей режима Варгаса было встроить рабочие массы в государственные институты прежде, чем они попадут под влияние анархо-синдикалистского движения, коммунистической партии или интегралистских организаций. В итоге Варгас создавал не партию-государство, а государство труда, и поэтому он одновременно взаимодействовал с левыми и опирался на правых, но никогда не передавал ни тем, ни другим контроля над главным направлением национального развития.

I. Олигархическая республика как пространство неорганизованного труда

Бразилия времён Первой республики представляла собой огромную территорию с минимальным национальным государственным аппаратом. Несмотря на формальное единство, обозначенное на карте как федерация, политическая жизнь страны складывалась из договорённостей между региональными властями, кофейными олигархами, губернаторскими структурами и местными сетями покровительства. Известная схема «кофе с молоком» означала не просто очередность прихода к президентской власти представителей Сан-Паулу и Минас-Жерайс, но воплощала собой особый тип олигархического равновесия. Федеральный центр оставался слабым не из-за отсутствия армии или законодательства, а потому что не имел ни желания, ни ресурсов для превращения себя в полноценный инструмент социальной интеграции. Его роль сводилась к посредничеству в конфликтах региональных элит, а не к формированию национального единства.

Конституция 1891 года юридически закрепила федерализм, предоставив штатам значительную автономию. Однако на практике расширенные полномочия штатов усиливали не демократическое самоуправление, а власть местных элит — губернаторов и их политических группировок. В таких условиях coronelismo не являлся просто пережитком сельской традиции; скорее это была специфическая система, в которой избирательная политика основывалась на личных связях, долгах, патронате и прямом контроле над голосами избирателей.[3]

Экономика Первой республики в Бразилии целиком зависела от кофе. Экспорт кофе давал стране валюту, стимулировал рост банковского сектора и строительство железных дорог, поддерживал торговую буржуазию и одновременно создавал условия для появления городов, которые постепенно выходили за пределы кофейной экономики. Вокруг этого экспортного ядра формировались фабрики и склады, развивались портовая инфраструктура и сфера услуг, возникали технические специальности, издательское дело и городской потребительский рынок. Как это нередко случается в странах периферийного капитализма, кофейный капитал породил социальные силы, которые нуждались в гораздо более сложной государственной структуре, чем могла обеспечить старая республика. Однако последняя предпочитала не замечать этих перемен и продолжала воспринимать Бразилию как совокупность региональных интересов, игнорируя возникновение на её улицах общества национального масштаба.

Рабочее движение в Бразилии до 1930 года было активным, но оставалось фрагментированным. Его корни лежали в разнообразных социальных формах: в ремесленных ассоциациях, эмигрантских объединениях взаимопомощи, кружках социалистов, профсоюзах сопротивления, местных федерациях и спонтанно возникавших забастовочных комитетах. В 1906 году в Рио-де-Жанейро состоялся Первый рабочий конгресс, а в 1908 году была образована Confederação Operária Brasileira, объединившая ряд союзов и федераций, главным образом в крупных городах. Однако это объединение носило скорее морально-агитационный характер, нежели структурный или государственно-институциональный. Анархо-синдикализм, господствовавший среди рабочего класса, особенно среди иммигрантского пролетариата Сан-Паулу, являлся мощным средством мобилизации и протеста, но не был пригоден для создания стабильной общенациональной структуры представительства. Его сила заключалась в непосредственном действии, забастовочной активности и идеологической мобилизации на местах, но принципиальной слабостью была невозможность — и нежелание — выстраивать устойчивые каналы взаимодействия с государством, в принципе отвергавшимся анархистской идеологией.[4]

Характерной иллюстрацией раннего рабочего движения с его выраженными анархо-синдикалистскими чертами стала всеобщая стачка 1917 года в Сан-Паулу. Конфликт не ограничился пределами предприятий и быстро перенёсся на улицы города, сопровождаясь выпуском рабочей прессы и созданием сетей взаимной поддержки, демонстративно дистанцировавшихся от какого-либо государственного посредничества. В свою очередь, реакция властей Первой республики была вполне предсказуемой: правительство предпочло подавить выступления привычными полицейскими методами, арестами и высылкой иностранных активистов, не предпринимая попыток разработать продуманную социальную политику.[5]

Здесь необходимо избегать упрощённых представлений. Рабочие союзы дореволюционной Бразилии вовсе не представляли собой беспомощную массу, ожидавшую спасения из президентского дворца. К моменту прихода Варгаса у них уже была богатая традиция сопротивления, выработанные лидеры и опыт коллективной борьбы, заставлявший городские власти воспринимать угрозу забастовки всерьёз. Всеобщая стачка 1917 года в Сан-Паулу и сопутствующие ей выступления в других городах показали, что рабочий вопрос вышел далеко за рамки полицейских отчётов. Однако вся эта протестная энергия не нашла своего институционального оформления. Олигархическое государство реагировало на выступления рабочих ситуативно: то репрессиями, то временными уступками, то локальными переговорами, изредка точечными законодательными мерами, но практически никогда — продуманной и комплексной социальной политикой. В результате перед нами возникала картина раннего индустриального общества, существующего без соответствующего ему индустриального государства.

Республика старого типа не имела чёткого представления о гражданине-труженике. После отмены рабства в 1888 году свободный труд был провозглашён фундаментом общества лишь формально, без реальной перестройки социальных институтов под новые условия. В результате бывшие рабы и свободные бедняки, ремесленники и промышленные рабочие, портовые грузчики и сезонники, железнодорожники и торговые служащие оказались разделены не только социально, но и юридически. Кто-то зависел от покровительства патрона, кто-то вступал в профсоюз или создавал кассы взаимопомощи, другие оставались вообще без какой-либо социальной опоры. В этой ситуации нельзя было говорить о единой трудовой нации; скорее это был своеобразный архипелаг трудовых миров с совершенно разными условиями существования. Именно поэтому важным становится понятие социальной архитектуры: до 1930 года в Бразилии существовало рабочее движение, но ещё не сформировалось государство труда.

Подобная раздробленность рабочего движения отражала общий регионализм страны. Сан-Паулу развивался как фабричный центр и своеобразная лаборатория промышленности, Рио-де-Жанейро оставался столицей, портом и парадным фасадом государства, Риу-Гранди-ду-Сул имел собственную политическую традицию, северо-восток жил совершенно иными социальными реалиями, а сельская Бразилия сохраняла прежние структуры латифундий, зависимости и локальных иерархий. В этих условиях раздробленность и хаотичность профсоюзов была не случайностью, а логичным следствием отсутствия единого национального масштаба. Рабочие организации невольно воспроизводили фрагментацию общества, действуя в узких рамках собственных городов и регионов. Даже когда рабочие прибегали к универсальному языку анархизма, социализма или революционного синдикализма, их действия были обречены на локальность: городские «острова» оставались окружёнными океаном федеративной системы, построенной на олигархических связях.

Именно поэтому изменения, произошедшие в 1930 году, имели для Бразилии цивилизационное значение. Дело не ограничилось простой сменой одних политических группировок другими. В действительности на повестке дня стоял принципиальный вопрос: способна ли страна оставаться прежней кофейной федерацией с её раздробленными региональными властями, когда экономическое развитие, растущие города и формирующиеся социальные классы уже настоятельно требовали сильного национального центра? Ответ Варгаса состоял в том, что Бразилию нужно не просто управлять и контролировать, а организовать — то есть придать возникающим социальным силам институциональную форму. Рабочий класс, ранее воспринимавшийся либо как источник угрозы, либо как социально незначимый элемент, должен был занять собственное место в государственной структуре, поскольку без такого включения невозможно было создать индустриально развитое национальное общество.

II. Революция 1930 года и процесс консолидации труда

Революция 1930 года в Бразилии выросла из кризиса Первой республики, в которой политическое равновесие долго держалось на соглашениях региональных элит, прежде всего Сан-Паулу и Минас-Жерайс. Эта система позволяла удерживать власть внутри узкого круга штатов и групп, связанных с аграрным экспортом, но к концу 1920-х годов всё хуже справлялась с изменениями в стране: усиливались городские слои, росло недовольство военных, а зависимость от внешних рынков стала особенно болезненной после удара Великой депрессии. Непосредственным поводом к кризису стал вопрос о преемственности власти. Поддержка Жулиу Престеса со стороны президента Вашингтона Луиса была воспринята оппозицией как попытка сохранить прежний порядок без учёта интересов других региональных сил. В ответ вокруг Жетулиу Варгаса сложилась коалиция недовольных элит, к которой примкнули и тенентисты, уже имевшие опыт выступлений против политической системы Первой республики. После спорных выборов 1930 года конфликт не был урегулирован в рамках существующих институтов, а убийство Жуана Песоа, хотя и не сводилось к простой политической схеме, стало мощным поводом для мобилизации против правительства.

Первые годы после 1930-го прошли в атмосфере институциональных экспериментов и поисков. У Варгаса ещё не было ясной и окончательной модели государственного устройства, поэтому он вынужден был балансировать между противоречивыми интересами региональных элит и армии, тенентистов и старых партийных структур, городских слоёв, промышленников, рабочих и католических кругов. Однако общий вектор проявился почти сразу: централизация власти, административная рационализация, реформы государственного аппарата, создание новых министерств и перенос социальных вопросов на государственный уровень. Важным символом перемен стало Министерство труда, промышленности и торговли, появившееся уже в ноябре 1930 года. Само объединение вопросов труда с вопросами производства и коммерции в рамках одного ведомства означало, что рабочие отношения теперь рассматривались в контексте индустриального развития, а само производство — в рамках общенационального государственного проекта.[6]

После 1930 года институциональная среда начала стремительно расширяться и усложняться. Временное правительство вводило должности федеральных interventores в штатах, учреждало новые координационные структуры, перестраивало судебную и административную системы. В последующие годы трудовая политика постепенно интегрировалась с экономическим планированием и мерами по развитию промышленности. В этой новой системе Ministério do Trabalho перестал быть просто отдельным ведомством и превратился в часть более широкой структуры, где трудовые отношения впервые тесно переплетались с промышленностью, торговлей, статистикой и государственным администрированием, создавая целостный механизм модернизации страны.[7]

Новая роль труда в государстве была продиктована не филантропическими мотивами, а логикой индустриализации. Бразилия, как периферийная страна, не могла пройти тот путь, который Англия проделала в XIX веке, когда рынок труда формировался через многолетнюю жестокость фабричной дисциплины, а государство лишь постфактум реагировало на социальные проблемы. Позднее вхождение Бразилии в индустриальную эпоху осложнялось сохранявшейся зависимостью от аграрного сектора, слабостью внутреннего рынка, региональным неравенством и высокой уязвимостью к внешним экономическим циклам. Поэтому стране был необходим не просто приток капитала, но и устойчивый социальный порядок, в котором рабочие не воспринимали бы фабрику как поле постоянного противостояния, а предприниматели, в свою очередь, не могли бы больше рассматривать труд исключительно как расходный материал. Государство Варгаса впервые сформулировало труд не как помеху на пути индустриального роста, а как его неотъемлемую человеческую составляющую, без которой промышленное развитие невозможно.

Именно в этом пункте становится ясной специфика буржуазной природы проекта Варгаса. Он не возвышал труд над капиталом в социалистическом смысле, не уничтожал частной собственности и не передавал профсоюзам функции самоуправления. Но и прежняя свобода капитала, выражавшаяся в неограниченном хозяйственном произволе, также не сохранялась. В новой модели капитал признавался необходимой производительной силой, однако уже не обладал абсолютной суверенностью. Рабочий, в свою очередь, был официально признан социальной опорой нации, но при этом не становился хозяином производства. Функция суверена переходила к государству, которое брало на себя роль посредника и регулятора социальных конфликтов, направляя их в русло национального развития. В этой логике Варгаса гармония общества возникала не из либерального соглашения независимых индивидов, а из позитивистского представления о государстве как целостном организме, способном примирять интересы во имя общего развития.

Перемена приоритетов после 1930 года оказалась огромной. Если до революции государство защищало интересы экспортного сектора и региональных политических группировок, то теперь оно стало выражать себя через понятия труда, производства, национальной промышленности, социальной политики и рационального управления. Рабочий превратился в адресата президентских обращений, субъект нового трудового законодательства, владельца трудовой книжки, члена официального профсоюза и участника судебных разбирательств. Это включение нельзя рассматривать как полное освобождение снизу: напротив, оно означало жёсткую дисциплину, контроль, вертикальную интеграцию и строгий учёт. Однако для общества, в котором рабочий прежде был почти невидим в национальной юридической системе, даже такое контролируемое признание стало качественным шагом вперёд.

Таким образом, революция 1930 года не может быть понята исключительно через вопрос о её соответствии либеральным демократическим стандартам. Сам по себе этот подход не ошибочен, но он слишком узок для объяснения сути произошедших изменений. Исторически более значимым будет спросить: какая социальная сила впервые была перемещена из маргинального положения в центр политической жизни? Какой новый тип государства возник на месте прежней федерации, построенной на кофейном экспорте и региональных элитах? Какой класс впервые был официально признан основой для национального строительства? Ответом на все эти вопросы является труд. Начиная с этого периода, политика в Бразилии перестала сводиться только к взаимодействию губернаторов, генералов и экспортных группировок и стала политикой, в центре которой стоял рабочий вопрос.

III. Гаучо-позитивизм как философская основа бразильского труда

Попытки объяснить феномен Варгаса через привычные европейские клише — будь то либерализм, фашизм, популизм или авторитарная модернизация — одновременно что-то проясняют и многое искажают. Политическая генеалогия Варгаса восходит не к Риму, Берлину или Парижу 1930-х годов, а к особому республиканскому опыту юга Бразилии. Именно в Риу-Гранди-ду-Сул позитивизм Огюста Конта был адаптирован местными элитами в конкретную управленческую практику: с сильной исполнительной властью, идеей морального государства, рациональной бюрократией и социальной опекой. Этот гаучо-позитивизм, получивший название castilhismo, был не абстрактной философией, а реальной моделью государственного строительства.

Жулиу де Кастильюс сформировал в штате Риу-Гранди-ду-Сул особую республиканскую модель, в которой парламентские дебаты считались поверхностной политикой, а исполнительная власть понималась не как арбитр частных интересов, а как орган, задающий направление общему развитию. Боржес де Медейрус, продолживший эту традицию, превратил её в устойчивую управленческую практику. В ней сочетался жёсткий патернализм с глубокой социальной интуицией: государство не просто наблюдало за обществом, а активно вмешивалось в него, воспитывая, дисциплинируя и соединяя его производственные силы. Именно в этой среде Варгас воспринял понимание власти не как либерального «ночного сторожа» или механического подсчёта парламентских голосов, а как государственного института, способного упорядочить и гармонизировать социальные конфликты.[8]

Последующие исследования кастильизма конкретизируют эту связь еще больше. В южнобразильском позитивизме центральной была идея не просто сильной исполнительной власти, а государства, которое берет на себя педагогическую миссию: через публичную политику оно стремится интегрировать народ и модернизировать общество прежде всего с помощью образования, эффективного управления и дисциплины. Отсюда и восприятие порядка у Варгаса: это была не просто навязанная сверху полицейская стабильность, а особый тип организованного развития, при котором государство претендует на роль выразителя общенациональных интересов.[9]

Сен-симонистские элементы в мировоззрении Варгаса не стоит воспринимать буквально, как простое заимствование идей французских последователей Сен-Симона. Скорее это был особый тип политического мышления, проникший в Бразилию через местную позитивистскую традицию. В этой концепции общество мыслилось не как поле конкуренции отдельных индивидов, а как единая система производительных групп. Центральным двигателем прогресса в такой системе считалась промышленность, а государству отводилась роль организационного центра, интегрирующего в единый национальный проект инженеров и предпринимателей, управленцев и рабочих, а также специалистов технического профиля. При подобном подходе либеральная конкурентная модель постепенно уступала место модели организованного и планомерного производства, а традиционная политика, воспринимаемая как деятельность паразитическая и социально бесполезная, должна была быть вытеснена функциями общественной пользы. Соответственно, ведущие роли в обществе предназначались людям, непосредственно занятым производством и организацией труда, управленческими задачами и образовательной деятельностью.

Исследования Педру Сезара Дутры Фонсеки позволяют конкретизировать истоки политического языка Варгаса, указывая на сильное влияние классического позитивизма, прежде всего идей Конта и Сен-Симона. Это, однако, не означает, что Варгас механически переносил французскую доктрину на бразильскую почву. Скорее, важным было то, как он воспринимал общество — не как хаотичную борьбу конкурирующих интересов, а как целостную систему производительных функций, где государству отводилась роль своеобразного организатора и регулятора. Именно государство, по его замыслу, должно было объединить в единый национальный проект капитал и труд, технических специалистов и администраторов.[10]

Кастильизм дал Варгасу политический язык государственного порядка, но не предложил ему готовой модели того что после 1945 года назовут trabalhismo brasileiro. Существенный сдвиг произошёл уже после 1930 года, когда идеи, прежде применявшиеся в масштабе штата Риу-Гранди-ду-Сул, пришлось адаптировать к условиям всей страны. Если на региональном уровне позитивистское государство могло ограничиваться модернизацией инфраструктуры, образования и решением земельных вопросов, то в общебразильском масштабе речь неизбежно зашла об управлении гораздо более сложной социальной реальностью — классовыми отношениями. Именно труд, а не абстрактная моральная общность, занял центральное место в обновлённой политической концепции Варгаса. Через труд государство получило возможность обратиться к народу, мобилизовать широкие слои населения и встроить их в свой национальный проект.

Переход от кастильизма к трабальизму нельзя сводить к случайному повороту событий. Если кастильизм рассматривал государство прежде всего как эффективную административную структуру, призванную стоять выше партийных споров и региональных различий ради сохранения единства и порядка, то трабальизм расширял это представление, добавляя к административной основе социальную составляющую. У Варгаса государство перестало быть исключительно вертикальной системой управления, превратившись в инструмент социальной интеграции и взаимодействия с рабочими массами. Оно не просто признавало рабочих субъектами политики, а активно вовлекало их в национальный проект: учреждало профсоюзы и трудовые суды, юридически закрепляло права рабочих и регулировало условия труда, официально фиксируя социальный статус трудящихся. В этой логике государство выходило за рамки узко-элитарного представления о власти и выступало в роли организатора новой социальной реальности, формируя единую нацию на основе труда.

Именно этим можно объяснить столь заметную дистанцию Варгаса от либерального парламентаризма. В его восприятии старая либеральная республика не столько символизировала свободу, сколько воплощала политическое бессилие, за фасадом которого скрывались реальные центры власти — кофейные бароны, региональные губернаторы и местные элиты. Однако при всём этом Варгас не менее чётко разграничивал свой политический курс и с классическим фашизмом. Он не стремился подчинить государственные структуры единой массовой партии и не собирался передавать руководство страной идеологическому движению с характерным для него вождизмом, военизированной символикой и силовыми отрядами. В отличие от режимов, которые делали ставку на массовую мобилизацию против общего врага, Варгас видел государство главным регулятором отношений труда и капитала, которое должно было обеспечить национальное развитие через контролируемое и стабильное социальное примирение.

Возникший в послевоенный период трабализм не был простой социальной надстройкой над индустриализацией, а стал её политическим стержнем. В этой модели граждане включались в национальное сообщество не только формально — через выборы и юридические права, но прежде всего через свою трудовую деятельность, профессиональную принадлежность и гарантии социальной защиты, которые напрямую связывали их с национальным производством. Подобная трактовка кардинально расходилась с либеральным пониманием общества, где рабочий воспринимался скорее как абстрактный обладатель избирательного права. Для трабализма человек труда являлся непосредственным создателем национального богатства, поэтому его социальная ценность определялась не только дисциплиной, но и признанием достоинства самого труда. Именно это внутреннее напряжение и объясняет историческую продуктивность варгизма, затрудняя его сведение к простым категориям и поверхностным аналогиям.[11]

IV. Угрозы слева и справа как помеха для национального развития

Опыт Варгаса, балансировавшего между левыми и правыми силами, наглядно отражал его желание выстроить собственный, национально-трудовой синтез, а не связывать страну жестко с какой-либо одной идеологической схемой. В 1930-е годы Бразилия оказалась втянута в глобальный процесс идеологической поляризации: либеральный порядок рушился, капиталистическая экономика переживала тяжелейший кризис, коммунисты выдвигали чёткую революционную альтернативу и были частью международной сети, а правые группировки охотно копировали из Европы методы массовой мобилизации. В самой Бразилии армия требовала твёрдого порядка и стабильности, предприниматели – защиты бизнеса, а рабочие ожидали признания их прав и социальных гарантий. В таких условиях пространство для нейтрального политического центра практически исчезло. Однако Варгас не пытался занять пассивную позицию посредника: его усилия были направлены на формирование автономной государственной платформы, способной сохранить политическую самостоятельность в условиях нарастающего идеологического и социального противостояния.

Отношения Варгаса с Луисом Карлосом Престесом, его земляком, имели особое значение, поскольку их политический конфликт развивался на фоне личных отношений, доверия и подозрений. Престес был не только героем тенентистского движения и лидером легендарной Колонны, но и признанным лидером коммунистического движения в Бразилии. Варгас прекрасно осознавал, насколько выигрышным для антиолигархического фронта конца 1920-х годов стало бы его сотрудничество с человеком столь мощного авторитета. Однако сам Престес воспринимал такие инициативы не как равноправный союз революционеров, а как стремление Варгаса использовать его репутацию для формирования новой политической структуры, которая сменила бы прежнюю олигархию на другую, лишь формально отличную от предыдущей. Встречи между Варгасом и Престесом, дискуссии о вооружённом восстании, обещания финансовой поддержки и взаимные подозрения постепенно перевели конфликт из политической плоскости в личностную. В результате Престес выбрал иной путь, примкнув к революционной линии с явным акцентом на аграрно-классовых противоречиях и антиимпериалистической направленностью. При этом важно, что решение это было принято им не абстрактно, а именно в ходе противостояния с Варгасом.

Восстание 1935 года окончательно перечеркнуло возможность союза между Варгасом и Престесом, однако здесь важно уточнить хронологию и причинно-следственные связи. Его связи с Советским Союзом и Коминтерном сформировались гораздо раньше, в период эмиграции, когда он активно усваивал марксистскую стратегию революционной борьбы. Именно с этим идейным багажом Престес вернулся в Бразилию, возглавил деятельность Национально-освободительного альянса и приступил к подготовке вооружённого выступления. Провал восстания привёл к его аресту бразильскими властями, которые расценили произошедшее не просто как внутриполитический конфликт между партиями, а как прямую попытку создать в стране альтернативный центр власти, напрямую связанный с международным революционным движением.[12]

При более внимательном рассмотрении хронологии конфликт между Варгасом и Престесом выглядит еще острее. Контакты между ними в 1929–1930 годах действительно имели место, однако Престес сознательно отказался от участия в антиолигархическом фронте, полагая, что смена одной группы олигархов на другую не решает реальных социальных задач. Вскоре после этого он избрал совершенно иной политический путь, сблизившись с международным коммунистическим движением. Уже в 1931 году Престес отправился в СССР, в 1934 году официально вступил в Бразильскую коммунистическую партию (PCB), а годом позже стал почетным председателем Национально-освободительного альянса (ANL), оказавшись непосредственно связанным с подготовкой вооружённого выступления. В таких условиях Варгас воспринимал Престеса уже не просто как бывшего тенентиста, а как потенциального лидера, способного предложить альтернативную, революционную модель политической легитимности.[13]

Для Варгаса коммунистическое восстание угрожало не просто существованию его режима, а подрывало саму логику процесса государственного строительства. Его рассуждения здесь были достаточно прозрачны: если рабочий рассматривался как органичная часть национального проекта, нельзя было допустить, чтобы его сознанием руководили внешние революционные силы. Таким образом, коммунизм воспринимался Варгасом не как абстрактная угроза, исходящая от пропаганды прав рабочих, а как конкретный конкурент, стремящийся представить рабочего в обход государства и даже вопреки ему. Иными словами, коммунисты и Estado Novo боролись за одну и ту же социальную базу. В ответ на это режим Варгаса подчёркивал, что рабочий — прежде всего часть бразильской нации, а не объект влияния Коминтерна, и что социальные изменения должны осуществляться через национальные механизмы государственного развития, а не импортироваться по революционным моделям извне.

На другом полюсе политического спектра располагались интегралисты. Движение Плиниу Салгаду, Бразильское интегралистское действие (Ação Integralista Brasileira), в 1930-х годах выросло в крупнейшую правую массовую организацию страны. Его характерные черты были достаточно яркими: символика в виде буквы «сигма», униформа зелёных рубашек, резкая антилиберальная и антикоммунистическая риторика, а также христианско-националистические идеи, прямо заимствованные у европейских фашистских движений. Интегралисты полагали, что именно режим Estado Novo даст им возможность реализовать свои политические амбиции. Варгас представлялся им лидером, способным установить в стране жёсткий антикоммунистический порядок, который неизбежно привёл бы к полной фашизации общества, обеспечив самим интегралистам центральную роль в новой политической системе.

Однако Варгас отказался предоставить интегралистам ожидаемый ими контроль над государством, что ставит под сомнение распространённое, но слишком упрощённое понимание его режима как разновидности южноамериканского фашизма. Если бы Варгас действительно разделял фашистские идеи в полной мере, то интегралисты вполне могли бы занять роль официальной государственной партии. Однако после установления Estado Novo все политические партии, включая саму AIB, были распущены. Интегралистские надежды не оправдались, а неудачная попытка мятежа 1938 года ясно продемонстрировала, что разочарованные праворадикальные активисты были готовы выступить даже против того государства, которое, вопреки их ожиданиям, не стало орудием реализации собственных политических целей.[14]

Хронология отношений Варгаса с интегралистами также показывает аналогичную динамику на правом политическом фланге. После переворота 10 ноября 1937 года режим Estado Novo начал с того, что распустил Конгресс и запретил деятельность всех политических партий. Уже в декабре под запрет попала и сама AIB. Поэтому майская атака интегралистов на дворец Гуанабара в 1938 году стала не спонтанным эпизодом, а закономерной реакцией движения, рассчитывавшего получить доступ к власти и столкнувшегося вместо этого с жесткими ограничениями и репрессиями..[15]

Центральным для Варгаса здесь выступал принцип государственной автономии (autonomia estatal). В политической практике это выражалось в гибком подходе: он мог использовать антикоммунистические настроения правых сил, но не собирался уступать власть интегралистам, так же как мог обсуждать с левыми рабочий вопрос, не допуская при этом усиления влияния Коминтерна. Estado Novo, таким образом, не была диктатурой, привязанной к жестким идеологическим догмам или партийным структурам. Это был проект государственного строительства, в котором на первый план выдвигался прагматичный национальный синтез. Его идеологическая основа формировалась не по принципу доктринальной чистоты, а исходя из конкретной пользы: государство интегрировало в себя все элементы, которые укрепляли нацию и способствовали организованности социальной жизни и труда, и исключало те силы и тенденции, которые могли бы подменить собой государственные институты.

Подобный подход придавал проекту Варгаса необычное сочетание гибкости и жёсткости. Гибкость проявлялась прежде всего в способности варгасовского режима вовлекать в управление государством представителей самых разных кругов, будь то технократы, военные, католики или бывшие тенентисты, предприниматели и профсоюзные активисты, региональные элиты и представители рабочего движения. Жёсткость же заключалась в том, что ни одна из этих групп не могла полностью контролировать политическую систему. Государство при Варгасе оставалось буржуазным, но уже не базировалось исключительно на интересах олигархии; оно позиционировало себя как национальное, однако сознательно дистанцировалось от интегралистских идей; провозглашало социальную политику, избегая при этом коммунистических рецептов; использовало корпоративные структуры, но не копировало механически европейские образцы. В центре политического проекта Estado Novo стояла идея организованной нации труда — особая, национально специфичная модель социальной и государственной организации.

V. Министерство труда и рождение бразильского рабочего

Пожалуй, самым ярким воплощением варгасовского поворота стало создание Министерства труда, промышленности и торговли (Ministério do Trabalho, Indústria e Comércio) в ноябре 1930 года. Это решение имело явный политический смысл, поскольку до тех пор трудовая политика была раздроблена по разным учреждениям — от парламентских комиссий и полицейских органов до разрозненных социальных касс. Теперь же вопросы труда получили чёткую административную структуру, более того — их объединили с промышленностью и торговлей, что символически подчёркивало новый подход: труд стал не просто объектом социальной помощи или жалоб, а полноценной частью государственной производственной политики. Таким образом, Министерство труда превратилось в центр выработки социального порядка и одновременно в важный механизм управления экономикой.

Создание этого минифстерства позволило государству впервые централизованно организовать те аспекты трудовой политики, которые раньше были разрозненными. Инспекции, делегатуры, департаменты, регулирование продолжительности рабочего дня и условий найма национальных кадров, вопросы отпусков, регистрации профсоюзов и минимальной заработной платы, разрешение трудовых конфликтов, выдача профессиональных книжек и арбитраж — все эти меры постепенно сформировали единую структуру, распространившуюся из Рио-де-Жанейро по регионам. Конечно, такая структура не была равномерной: огромная территория и социальное разнообразие Бразилии не позволяли сразу охватить все области одинаково эффективно. Но принципиальный сдвиг произошёл: решение рабочего вопроса перестало ограничиваться территорией фабрики, кабинетом губернатора или стихийными уличными столкновениями после стачек. Теперь трудовые отношения стали частью организованной бюрократической системы.

Крупным шагом в формировании новой модели отношений между государством и рабочим движением стала синдикальная реформа 1931 года. Декрет № 19.770 регламентировал создание профессиональных объединений как среди рабочих, так и среди работодателей, предусматривая признание профсоюзов министерством труда, установление условий их легального функционирования и контроль над их уставами. Одновременно вводились ограничения на партийную агитацию внутри организаций, что фактически означало ликвидацию стихийной профсоюзной свободы дореволюционного периода. Вместе с тем именно в этот момент возникла новая институциональная реальность: легальный синдикат, наделённый статусом публичного учреждения, способного выступать перед государством не от лица случайной группы рабочих, а от имени признанной и официально оформленной профессиональной категории.[16]

Декрет 1931 года был гораздо глубже и детальнее, чем просто формальное признание профсоюзов. Согласно его положениям, профессиональные объединения рабочих и предпринимателей должны были отныне представлять свои интересы исключительно через Министерство труда. Получив официальный статус, союзы становились консультативными и техническими органами публичной власти, а возникающие конфликты между трудом и капиталом предполагалось разрешать в специальных примирительных комиссиях. Более того, профсоюзы получили право заключать коллективные соглашения и официально обращаться в государственные органы с просьбами о регулировании продолжительности рабочего дня, повышении заработной платы и установлении её минимального размера. В то же время декрет чётко запрещал какую-либо партийную или сектантскую агитацию внутри профсоюзных структур, и таким образом, уже на стадии их формирования объединял представительство интересов трудящихся с механизмами дисциплинарного контроля.[17]

С либеральной точки зрения можно было бы говорить о ликвидации автономии профсоюзного движения. Подобная оценка недостаточна для глубокого понимания изменений. Важнее разобраться, какая именно автономия была утрачена и каковы были её конкретные характеристики в бразильском обществе того периода. До реформ Варгаса эта автономия принадлежала раздробленным и зачастую недолговечным рабочим объединениям, идеологически ярким и решительным, но организационно слабым, существовавшим либо вопреки государству, либо вообще вне его поля зрения. Варгас предложил иной путь, обменяв эту относительную свободу на официальное признание, финансовые и административные ресурсы, юридическое оформление и возможность влиять на государственную политику. Очевидно, что такой обмен был неравноценным и нередко сопровождался жёсткими условиями, однако его историческое значение трудно переоценить: рабочий класс впервые оказался включённым в структуру государства не как революционный победитель, но как признанный партнёр власти. Это была не пролетарская революция, но и не просто бюрократическое подчинение профсоюзного движения.

Другим важным символом нового порядка стала трудовая книжка (carteira profissional), введённая декретом 1932 года. Внешне этот документ казался вполне обыденным: фотография владельца, личные данные, имя работодателя, указание зарплаты, даты трудовой деятельности, информация о принадлежности к профсоюзу или профессиональной категории. Но в контексте политической истории труда подобные документы никогда не остаются просто бумагой. Трудовая книжка превращала рабочего в носителя официально признанной и зафиксированной биографии. Она соединяла воедино личность работника, его профессиональную принадлежность, оплату труда, работодателя и государственные институты. Для общества, где значительная часть свободного рабочего населения десятилетиями после отмены рабства оставалась вне формальных социальных структур, это приобретало особый, почти символический смысл. С помощью этого документа государство фактически заявляло рабочему: твой труд зафиксирован, значит, ты существуешь в нашем официальном пространстве.[18]

Согласно декрету № 21.175 от 21 марта 1932 года, трудовая книжка (carteira profissional) первоначально предназначалась лишь для работников старше шестнадцати лет, занятых в торговле и промышленности. Эта деталь не случайна: государство обратилось не к абстрактной фигуре трудящегося, а именно к городскому рабочему формального сектора, сделав его отправной точкой и центром, вокруг которого позже сложилась новая социальная норма.[19]

Следующим шагом стало создание трудовых судов (Justiça do Trabalho). Этот институт формировался постепенно: в 1934 году он получил конституционное признание, в 1939-м была разработана его организационная структура, а фактическое функционирование началось лишь в 1941 году. Важно отметить, что Justiça do Trabalho задумывалась не как традиционный суд, рассматривающий споры с позиции частного права, а как особая форма арбитража между работодателями и рабочими. Её особенностью было участие представителей обеих сторон конфликта и нацеленность на достижение компромисса. Здесь вновь проявилась типичная для Варгаса логика: социальный конфликт не устраняется полностью, но переводится в рамки государственного регулирования. Забастовки и локауты, разумеется, не исчезают из жизни общества, однако предполагается, что основной формой трудового спора теперь станет организованная процедура внутри государственных институтов..[20]

Введение минимальной заработной платы декретом 1940 года продолжило эту же логику. Суть нововведения заключалась не столько в конкретных суммах, которые по регионам и в отдельные периоды могли быть явно недостаточными, сколько в самом принципе регулирования: заработок рабочего переставал быть лишь итогом частного противостояния между работодателем и работником. Теперь за ним закреплялся официальный минимальный уровень, рассчитывавшийся исходя из базовых потребностей взрослого человека — питания, жилья, одежды, гигиены и транспорта. Для общества, развивавшегося в условиях периферийного капитализма, это означало переход от рынка как пространства стихийного произвола к рынку, регулируемому государством и подчиненному задачам воспроизводства рабочей силы в национальном масштабе.[21]

Важным элементом официальной профсоюзной системы стал введенный в 1940 году синдикальный налог, который обеспечивал признанные государством союзы финансовыми ресурсами, но одновременно усиливал их зависимость от власти. Здесь вновь проявлялась характерная двойственность политики Варгаса. С одной стороны, профсоюзные организации утрачивали значительную часть своей автономии, превращаясь в структурные элементы государственной вертикали. С другой же стороны, они приобретали финансовую устойчивость, необходимую для выживания в условиях бедности и региональной неоднородности страны. Таким образом, варгасовский синдикализм основывался на сочетании официального признания профсоюзов и государственного контроля над ними.[22]

В 1943 году результаты всей предшествующей работы были обобщены в Consolidação das Leis do Trabalho (CLT). Эта консолидация не представляла собой что-то совершенно новое — напротив, её ключевая заслуга заключалась именно в том, что она систематизировала обширный и разрозненный массив уже существующих трудовых норм. Именно поэтому CLT приобрела значительную общественную силу: впервые трудовые отношения в Бразилии получили официальный свод правил, который можно было требовать к исполнению, защищать в судах, использовать как основу для политической борьбы или, наоборот, пытаться обойти и нарушить. Вместе с тем консолидация имела свои ограничения: сельскохозяйственные и домашние работники оставались во многом за её рамками, что наглядно демонстрировало классовые и территориальные пределы варгасовского проекта. Однако для городских индустриальных рабочих CLT действительно стала своеобразной конституцией повседневной жизни.[23]

Закрепление CLT в правовой памяти Бразилии объясняется вполне конкретными обстоятельствами. За этим единым сводом законов стояли нормы восьмичасового рабочего дня, ежегодного оплачиваемого отпуска, еженедельного отдыха, положения о социальной защите женщин и несовершеннолетних, системы социального страхования, а также правила ведения трудовых споров и оформления требований. В результате CLT стала не просто собранием разрозненных декретов, а инструментом, с помощью которого государство создало единые рамки для организации рабочего времени и трудовых отношений: теперь день и неделя, зарплата и отпуск, стаж и увольнение — всё это было зафиксировано и оформлено на официальном языке, понятном и работнику, и работодателю..[24]

VI. Синдикальная архитектура бразильского труда

С точки зрения ветеранов профсоюзного движения, варгасовские реформы означали, что государство заняло те пространства, которые ранее были заняты автономными рабочими структурами: кассами взаимопомощи, комитетами, анархистской прессой, стачечными союзами, федерациями ремесленников и городскими лигами. Такой взгляд является лишь отправной точкой анализа. Необходимо понять, почему прежние автономные организации не сумели создать единого национального рабочего класса. Причина прежде всего в том, что Бразилия того времени еще не обладала необходимыми условиями для возникновения профсоюзного движения общенационального масштаба: не хватало концентрации промышленного производства, устойчивых политических связей и развитой социальной инфраструктуры. Рабочее движение той эпохи было активным и многообразным, но вместе с тем оставалось раздробленным и локализованным. Реформы Варгаса, ограничив прежнюю автономию, одновременно дали рабочим организациям четкую структуру, официально признанные каналы взаимодействия с государством, юридические рамки и общий язык социальных требований, что способствовало формированию рабочего класса в общенациональном масштабе.

Здесь проявляется ключевое отличие бразильского синдикализма от классического европейского пути формирования профсоюзного движения. В странах Европы рабочие организации обычно возникали снизу, становясь выражением интересов уже сформировавшегося рабочего класса, и только после длительной борьбы государство признавало их законными представителями рабочих. В Бразилии же 1930-х годов ситуация развивалась иначе: государство активно включилось в процесс формирования рабочего класса как организованной социальной общности. Рабочие, конечно, существовали и раньше — они устраивали забастовки и вступали в конфликты с работодателями, однако это еще не означало существования единого рабочего сообщества национального уровня. Поэтому синдикальная политика Варгаса не была просто юридическим закреплением сложившейся социальной группы — она стала одним из факторов ее появления.

Юридическое оформление социальной группы в данном случае не столько фиксировало уже сложившиеся отношения, сколько способствовало её формированию. Сам корпоративный принцип, лежавший в основе этой системы, часто трактуют упрощённо, сводя лишь к мерам контроля: один профсоюз на каждую категорию, обязательная регистрация в министерстве, запрет политической деятельности, финансовая зависимость от государства и арбитраж сверху. Всё это действительно имело место, однако такое перечисление игнорирует ключевое обстоятельство: принцип профессиональных категорий пришёл на смену либеральной идее абстрактного индивида и олигархической традиции личной зависимости. Рабочий переставал быть одиноким продавцом своей рабочей силы и превращался в элемент коллективного профессионального организма. Жетулиу Варгас в этом плане рассматривал общество не как набор отдельных единиц, а как упорядоченную систему взаимосвязанных функций. Таким образом, труд уже не растворялся ни в рыночных отношениях, ни в классовых конфликтах, а приобретал конкретные административные контуры и устойчивую социальную идентичность.

Эта административная оболочка одновременно дисциплинировала рабочего и обеспечивала ему защиту. Государство требовало от профсоюзов не просто сотрудничать с публичной властью, но и фактически становиться проводником её решений. Тем самым оно признавало, что отношения между работником и работодателем — это не частный контракт между равноправными сторонами, а социальная связь, нуждающаяся в посредничестве третьей силы. Если в период Старой республики таким посредником чаще всего выступали полиция или губернаторский аппарат, то в Estado Novo третьей силой стало само государство, воплощённое в министерстве труда, инспекторах, трудовых книжках, судебных арбитрах, нормативах заработной платы и подробных кодексах. С точки зрения рабочего это означало важную перемену: работодатель переставал быть единственным источником правды и справедливости. Даже при условии, что государственные структуры могли быть коррумпированными, находиться далеко или действовать медленно, само наличие утверждённых норм и процедур меняло баланс сил в трудовых отношениях.

Масштаб произошедших перемен был уникален для латиноамериканского контекста того времени. Речь шла не просто о принятии отдельных социальных законов, характерных для многих стран региона после кризиса 1929 года. В Бразилии была создана полноценная административно-правовая система регулирования труда, что особенно ясно проявилось к концу периода Estado Novo. Так, Министерство труда зарегистрировало сотни рабочих профсоюзов, выстроило иерархию из федераций и конфедераций, вокруг которых сформировался новый социальный слой профессиональных организаторов, посредников, юристов, инспекторов и профсоюзных делегатов. Хотя приводимая Леонсиу Мартинсом Родригесом цифра в 873 профсоюза на конец Estado Novo требует осторожного отношения к её абсолютной точности, сам её порядок демонстрирует, что эти преобразования носили не локальный, а масштабный, общенациональный характер и породили новую систему организованного труда.[25]

Это особенно важно для оценки тезиса о революционном характере социальных последствий политики Варгаса. Варгасовский синдикализм не ставил под сомнение капиталистический уклад общества: ни передачи фабрик рабочим, ни разрушения частной собственности, ни советского эксперимента здесь не предполагалось. По своей сути он оставался буржуазным и государственно-капиталистическим. Однако именно в этом русле происходила глубокая трансформация социальной ткани общества. Возник новый тип рабочего, способного предъявить свои требования не только работодателю, но и государству: раз государство признало меня рабочим, выдало мне документы и вписало моё имя в свои регистры, значит оно обязано защищать хотя бы мои базовые права. В этой трансформации и крылась будущая политическая взрывчатка трабальизма: то, что началось с простой государственной регистрации трудящихся, постепенно переросло в систему коллективных политических ожиданий масс.

Создание системы официального синдикализма сопровождалось формированием особого языка лояльности. Рабочие поддерживали Варгаса не только из-за образа pai dos pobres («отца бедных»), но и потому, что за этой фигурой стояли вполне ощутимые изменения повседневной жизни: оплачиваемый отпуск, трудовая книжка, возможность подать жалобу, гарантированный минимальный заработок, новые торжества на День труда, публичные выступления 1 мая, обещание справедливого арбитража и, главное, ощущение, что президент обращается напрямую к самим рабочим, а не только к экспортёрам, губернаторам или генералам. В государстве, где прежняя власть привыкла разговаривать с рабочими исключительно через начальников полиции, этот риторический сдвиг сам по себе стал значимым политическим событием.

       Несмотря на все свои достижения, официальная система имела чёткие ограничения. В неё был включён преимущественно городской рабочий класс, тогда как огромные слои сельских трудящихся, домашние работницы, полупролетарии, сезонные рабочие и занятые на неформальном рынке оставались на периферии этой политики. Однако историческая значимость варгасовской системы заключалась именно в том, что она сформировала устойчивое ядро, ставшее впоследствии фундаментом бразильской социальной политики. Ведь индустриализация в принципе не начинается с охвата всех слоёв населения — она стартует с формирования ключевой группы, своего рода социального центра. Таким центром при Варгасе стала городская, бюрократизированная и национально ориентированная система трудовых отношений. Именно из этого центра позднее выросли и требования расширения социальных прав, и конфликты послевоенного периода, и массовая политика PTB.

Ограниченность системы официального синдикализма прослеживается уже в самых ранних статистических данных. По сведениям, которые приводит Клифф Уэлч, к концу 1931 года Министерство труда признало 251 профсоюз, и лишь шесть из них относились к сфере сельского труда. Более поздняя оценка Адальберту Кардозу также подчёркивает ограниченный масштаб государственного охвата: даже в городах занятость, регулируемая и защищённая трудовым законодательством, охватывала менее 40% трудящихся. Эти цифры, конечно, не умаляют значимости сформированного ядра, однако позволяют точнее описать его природу. Варгасовская система представляла собой не всеобщее социальное государство, а скорее городскую, индустриально ориентированную структуру, которая стала базой для последующих требований о расширении социальных прав и эволюции самих воззрений Варгаса и его последователей..[26]

Таким образом, синдикальная структура Estado Novo не была просто декоративным дополнением к индустриальному проекту Варгаса — она была его фундаментом. Для периферийной страны создание тяжёлой промышленности не могло опираться исключительно на стихийный рынок труда: ей была нужна дисциплинированная рабочая сила, однако дисциплина без социальных уступок неизбежно приводила бы к постоянным социальным конфликтам. Стране также были необходимы капитал и предпринимательство, но капитал, оставленный без государственного регулирования, усиливал бы господство олигархий. Наконец, индустриализации был нужен внутренний рынок, однако рынок без социальной интеграции превратился бы в набор изолированных региональных сегментов с глубокими неравенствами. Синдикализм в рамках Estado Novo позволял государству увязать эти требования в единую систему.

VII. Право как педагогика масс

Трудовое законодательство эпохи Варгаса обычно рассматривают как свод формальных правил и гарантий, однако его значение выходило далеко за рамки нормативных актов. Государство не просто регулировало отношения между трудом и капиталом — оно формировало новые представления, учило общество осмыслять себя через трудовую деятельность. Если в старой республике рабочий день или отпуск, размер заработной платы или условия увольнения, права женщин и детей или профсоюзные споры воспринимались как частные вопросы, решаемые по договоренности, обычаю или по праву сильного, то после 1930 года они постепенно приобрели статус публичных проблем. Это сдвиг не исчерпывался только текстом закона — он отражался и в повседневном языке, в ожиданиях людей, в официальных документах, в жалобах и судебных разбирательствах, в прессе и даже в ежегодных первомайских церемониях.

Особенно ярко это проявилось в идее carteira de trabalho («трудовой книжки»). Сам по себе документ регистрировал сведения о месте работы, зарплате и характере трудовых отношений, но его смысл был гораздо глубже: он фиксировал принадлежность человека к официально признанному миру труда. В стране, где рабство отменили совсем недавно, а общественные отношения по-прежнему были глубоко пропитаны личной зависимостью, появление такого документа стало почти символическим переворотом. Рабочий переставал быть анонимной фигурой, человеком, которого в любой момент можно заменить или выбросить за дверь; теперь его трудовая жизнь получала письменное выражение. Конечно, сама по себе бумага не устраняла бедности, однако она впервые сделала её заметной и значимой для государства.

Трудовые суды стали логическим продолжением той же самой педагогической линии государства. Они утверждали в обществе представление о том, что конфликт между рабочим и работодателем вполне естественен, но должен решаться открыто и публично. Если либеральная риторика прошлого настаивала на свободе трудового договора, то реальность бразильского общества обычно превращала этот договор в соглашение между неравными сторонами. Напротив, варгасовское трудовое законодательство исходило из принципиально другой идеи: трудовые отношения настолько важны для стабильности и развития нации, что государство не может полностью отдать их на откуп рынку. Это было далеко не социалистическое решение, однако и не либерально-рыночное; это была национальная модель регулирования социального конфликта.

Введение оплачиваемых отпусков, ограничений рабочего дня, норм труда женщин и несовершеннолетних, минимальной оплаты труда, правил увольнений с обязательной компенсацией, трудовых книжек, судов по трудовым спорам, профсоюзной регистрации и праздников труда стало для бразильцев своего рода новым гражданским ритуалом. Отныне гражданство переставало сводиться к формальному акту голосования на выборах; более того, в периоды ослабления парламентских институтов именно трудовое законодательство и связанные с ним институты обеспечивали рабочим более реальное и ощутимое участие в жизни государства, чем официальная политическая сфера. В этом пункте принципиально различается взгляд либеральной и трабалистской историографии. Если либеральный подход традиционно связывает современность государства с функционированием парламента, партийной системой и электоральными процедурами, то трабализм предлагает альтернативную модель модерности, в которой ключевыми становятся право на труд, социальная защита, организованное профессиональное сообщество и участие человека в производственной жизни страны..

CLT стала кульминацией такой педагогики. Это был не революционный манифест, а скорее своеобразная рабочая библия повседневной жизни. С ней шли в суд и в инспекцию труда, в профсоюз или к адвокату. Ее статьи могли знать далеко не все, но каждый понимал, что теперь существует закон, адресованный не только чиновникам, политикам или хозяевам, но и наемным работникам. Именно в этом состояло главное изменение: закон стал частью повседневности цеха, порта, мастерской или магазина. Он входил в обиход рабочего и напоминал, что государство больше не игнорирует его присутствие. Однако право не было простым даром. Взамен варгасовский режим требовал лояльности, дисциплины и признания верховной роли государства. Рабочие получали права как участники национального порядка, а не как независимые революционные субъекты. В этом и кроется двойственная природа варгизма: труд не освобождался от государства, а включался в его структуру. Поэтому поздний трабализм унаследовал амбивалентное отношение к варгасовским институтам — благодарность за социальные права и стремление к их расширению, уважение к государству и давление на него, память о Варгасе как покровителе и одновременно стремление использовать созданные им структуры против бюрократического контроля.

В этом смысле варгасовская система была гораздо менее статичной и однозначной, чем это представлялось ее критикам. Начавшись как директива сверху, она неизбежно порождала пространство для требований снизу. Социальное право, признанное и закрепленное государством, переставало быть простым административным распоряжением: теперь оно могло использоваться самими рабочими как инструмент защиты своих интересов. Несмотря на ограниченность профсоюзной активности, работники получали правовые рамки, в которых учились жаловаться, добиваться своего, спорить и объединяться. Таким образом, государство труда воспитывало не просто дисциплинированных исполнителей, но и формировало будущих граждан трабалистского общества.

VIII. Индустриализация как социальная машина

Утверждение о том, что без синдикальной системы дальнейшая индустриализация Бразилии была бы невозможна, действительно может показаться чрезмерно категоричным, если рассматривать индустриализацию исключительно через экономические параметры вроде тарифной политики, капиталовложений, развития инфраструктуры и отраслей тяжёлой промышленности, таких как металлургия или энергетика. Однако индустриализация — это не только экономика и техника, но и глубокие социальные преобразования. Она предполагает вовлечение в промышленность тысяч людей, привыкших жить иначе; требует формирования новой дисциплины труда, объединения города и деревни единой сетью экономических связей и создание рынка труда с понятными и устойчивыми правилами найма. Кроме того, для успешного развития промышленности необходимо хотя бы минимально стабилизировать трудовые отношения, устранив наиболее разрушительные формы конфликтов, что дало бы рабочим чувство уверенности в завтрашнем дне, а предпринимателям — ясные условия ведения бизнеса. В противном случае промышленность обречена оставаться изолированным анклавом посреди традиционного общества.

В 1930-е годы Бразилия вступала в период индустриализации не по классической западной модели раннего капитализма, а как страна периферийная, несущая на себе груз огромного аграрного сектора. Города быстро росли, но их социальная структура оставалась неустойчивой и рыхлой, поскольку значительную часть населения составляли сельские мигранты. Они приносили с собой не только рабочие руки, но и глубокие проблемы аграрного общества: бедность, неграмотность, личную нестабильность и психологическую травму зависимого положения. На фоне этого противоречия формировались и совершенно разные ожидания сторон трудового процесса: предпринимателям требовалась рабочая сила дешёвая и послушная, рабочие же нуждались в стабильной зарплате, защите своих прав и социальном признании. Государство стремилось реализовать национальный проект развития и модернизации экономики, но не могло допустить, чтобы промышленные конфликты подорвали всю эту стратегию. Именно здесь трудовое законодательство и синдикальная организация труда переставали быть просто моральным жестом и превращались в эффективный инструмент государственного строительства.

Индустриальный капитализм на периферии существенно отличается от капитализма развитых центров тем, что ему приходится сокращать отставание, постоянно действуя в условиях внешней зависимости. Он не может позволить себе ждать, пока рынок естественным образом сформирует дисциплину труда и необходимые социальные институты, поэтому вынужден ускорять исторические процессы. Государство Варгаса делало именно это: оно стремилось сжать во времени те преобразования, которые в Европе заняли десятилетия. Одновременно создавались новые министерства, вводилось регулирование профсоюзов, формировалась система трудового правосудия, поддерживалась национальная промышленность и сдерживалась региональная власть. Параллельно велись сложные переговоры с армейскими кругами, осуществлялся поиск ответов на вызовы мирового экономического кризиса, а затем и активное использование ситуации Второй мировой войны для форсированной реализации индустриальных проектов. В этих условиях централизованная политика в области трудовых отношений была не роскошью, а необходимым условием выживания страны, без которого нарастание социальных конфликтов могло разрушить всю государственную конструкцию..

Таким образом, для Бразилии 1930-х годов концепция primazia do Estado («первенство государства») была не абстрактным теоретическим лозунгом, а вполне практическим решением задачи поздней индустриализации. Когда периферийная страна вступает на путь промышленного развития с заметным отставанием, государство вынуждено искусственно ускорять процессы формирования институтов и социальной инфраструктуры, которые в более развитых странах постепенно возникают стихийно. Одновременно оно обязано сдерживать конфликты, которые уже разгораются на фоне индустриального роста, но которые рынок самостоятельно регулировать еще не способен.[27]

Наиболее ярким символом промышленного поворота в Бразилии стала металлургическая компания Companhia Siderúrgica Nacional (CSN), созданная в начале 1940-х годов как центральное звено новой тяжёлой индустрии. Но речь шла не только о технике и оборудовании. Возникновение металлургического комбината означало появление совершенно иного типа государства, способного воспринимать национальную экономику как единый, комплексный проект. Производство стали подразумевало не только печи и руду, но и транспорт, кредиты, подготовку инженеров, привлечение рабочих, военно-стратегические расчёты и дипломатические переговоры на международной арене. Для всего этого требовалась дисциплинированная рабочая сила и хотя бы минимальная социальная стабильность, позволяющая возводить заводы и формировать промышленный пролетариат без постоянных конфликтов и срывов. В этом контексте не случайно, что консолидация трудового законодательства (CLT) и создание CSN оказались событиями одной эпохи: первое обеспечило правовую основу индустриального труда, второе — материальные условия для формирования промышленного ядра нации.[28]

Поэтому наряду с созданием CSN следует рассматривать и другие ключевые структуры той же административной системы: Conselho Federal do Comércio Exterior (Федеральный совет по внешней торговле), DASP (Департамент административной службы), Conselho Nacional do Petróleo (Национальный нефтяной совет), а также Fábrica Nacional de Motores (Национальный моторный завод). Эти институты возникли не случайно и не являлись просто бюрократическим нагромождением. Напротив, их создание демонстрировало, что режим Estado Novo формировал не отдельные заводы и фабрики, а системную государственную способность управлять экономикой как единым целым. Эта способность позволяла увязывать развитие стратегических отраслей с вопросами дисциплины труда, рационализации управления и национальной безопасности..[29]

Режим Estado Novo создавал инфраструктуру социального мира между трудом и капиталом, однако это не означало устранения самой эксплуатации. Скорее речь шла о том, чтобы установить такие правила игры, при которых эксплуатация принимала регулируемую форму, а конфликты перемещались в институциональные рамки. Для периферийной страны подобная трансформация имела огромное значение. Если социальный мир олигархической республики сводился к подавленному молчанию подчинённых, прерываемому периодическими полицейскими репрессиями, то государство Варгаса предложило иной подход. Рабочие должны были получить организованную структуру, капитал — ограничения своей власти, государство брало на себя роль арбитра, а нация тем самым получала шанс на промышленный рост. В этой модели не было никакой идиллии, но она представляла собой работающую формулу модернизации общества и экономики.

Индустриализацию Бразилии трудно понять, если рассматривать её исключительно как вопрос социального контроля и дисциплины; она неизбежно предполагала и материальные обещания со стороны государства. Если бы правительство только навязывало рабочим дисциплину, это означало бы не модернизацию, а воспроизведение старых иерархий под новой вывеской. Однако варгасовское государство шло дальше — оно давало рабочим хотя бы ограниченные гарантии социальной защищённости и признание их прав, тем самым побуждая их принять новые нормы поведения на производстве. Предприниматели же соглашались на государственные ограничения, поскольку в обмен получали протекционизм внутреннего рынка, развитие инфраструктуры и стабильные условия ведения бизнеса, включая подавление коммунистических настроений и чёткие правила найма. Таким образом, государство формировало национальный договор, сводя в единое целое разнородные интересы социальных групп и удерживая общественный компромисс.

В этом национальном договоре буржуазная форма и её революционные последствия вновь оказались в напряжении. Формально сохранялась частная собственность, продолжалось накопление капитала, а государство не превращалось в советскую республику рабочих. Вместе с тем миллионы людей впервые начинали осознавать себя через категорию социальных прав и признавались не просто пассивными получателями благотворительности, а полноценными участниками экономического и политического процесса, производительной основой страны. Именно поэтому варгасовский проект нельзя сводить к простому популизму. Понятие «популизм» часто становится удобной заменой подлинного анализа и сводит весь феномен к взаимодействию харизматичного лидера с аморфной массой через пропаганду и патернализм. За такой схемой исчезает институциональная прочность и глубина варгасовской системы. Действительно, лидер обращался к народу, но народ получал не только слова и обещания, а институты и права, которые пережили самого Варгаса..

В этой связи полезно обратиться к взглядам Нельсона Вернека Содре — бригадного генерала бразильской армии, военного историка и убеждённого коммуниста, не поддержавшего переворот 1964 года. Его восприятие бразильской истории было далеко от либеральной эстетики, сведённой к конституционным процедурам и формальной демократии. Для Содре национальное государство и создание промышленной базы были главным условием выхода страны из состояния полуколониальной зависимости. В такой логике эпоха Варгаса перестаёт выглядеть просто странной аномалией между олигархическим прошлым и демократическим будущим и выступает в качестве ключевого этапа национально-буржуазной революции — со всеми присущими ей противоречиями, компромиссами и очевидными ограничениями. Государство Варгаса действительно не было социалистическим проектом, но именно оно впервые заложило прочные институциональные и экономические основы для автономного развития страны и, следовательно, создало исторические предпосылки для последующего расширения народного участия в политике.[30]

IX. Низовая поддержка режима Варгаса

Представлять Estado Novo исключительно как систему, навязанную сверху пассивному населению, было бы существенным упрощением. Подобный подход типичен для либеральной историографии, которая склонна рассматривать народ либо как жертву пропаганды, либо как носителя некоего «правильного» недовольства, которое при этом никак не проявляется в его реальном политическом поведении. Между тем в бразильских реалиях поддержка режима Варгаса формировалась снизу и была широкой, хотя и не всегда вписывалась в привычные рамки идеализированных моделей гражданского общества. Рабочие, значительная часть городского среднего слоя, чиновничество, националистически настроенная интеллигенция, реформаторски ориентированные военные и недавно урбанизированные массы воспринимали Варгаса не просто как лидера страны, а как фигуру, способную изменить привычный порядок вещей.

Образ «pai dos pobres» (отца бедных) нельзя сводить к банальному продукту государственной пропаганды. Его эффективность объяснялась не только мастерством пропагандистов, но прежде всего тем, что он выражал реальный опыт социального включения и новую модель взаимодействия с властью. Если во времена Старой республики бразильский рабочий видел в государстве скорее отдалённую и чуждую силу, то в эпоху Варгаса оно стало источником права и порядка, инстанцией, к которой можно обратиться за помощью и защитой. Конечно, это не отменяло контроля и опеки со стороны властей, но существенно меняло эмоциональное восприятие отношений между рабочими и государством. Президент публично выступал по радио в День труда, обращаясь к рабочим напрямую как к значимой части национального сообщества, объявлял о новых законах и открыто обещал покровительство. Современный наблюдатель, вероятно, увидит в таком подходе чистой воды патернализм. Однако в обществе, где элита исторически воспринимала труд как унизительное и низшее занятие, государственный патернализм эпохи Варгаса имел не только негативную коннотацию; для рабочих он был одновременно и признанием их социальной значимости.

Именно поэтому трабализм оказался устойчивее, чем просто бюрократическая или министерская конструкция. Будь он всего лишь административной схемой, он неизбежно исчез бы вместе с Estado Novo в 1945 году. Однако трабализм сохранился, поскольку оказался не только системой учреждений и правил, но и языком социальных ожиданий. Рабочие могли резко критиковать чиновников, профсоюзных деятелей-«пелегос», работодателей за нарушения и задержки, но сама идея социальных гарантий, предоставляемых и закрепляемых государством, укоренилась в общественном сознании. Государство, признававшее права труда, породило не только личную лояльность к Варгасу, но и сформировало у людей устойчивое представление о том, что защита труда является законным и оправданным требованием к власти. В дальнейшем именно это представление стало ключевым ресурсом политического влияния послевоенной Трудовой партии Бразилии (PTB).

Поддержка Варгаса со стороны среднего класса имела другую природу. Чиновники, преподаватели, инженеры, техники, офицеры, врачи, юристы и журналисты воспринимали эпоху Estado Novo не только как период социальной политики, но и как время рационализации государственного управления. Для них было очевидно, что старая республика с её межгубернаторскими договорённостями и внешней политикой, полностью ориентированной на интересы кофейных магнатов, уже не могла обеспечить развитие страны. Именно поэтому модернизаторски настроенные представители среднего класса приветствовали создание новых министерств и федеральных ведомств, расширение статистического учёта, формирование университетской системы, профессиональных ассоциаций и промышленных стратегий. Эти изменения внушали им уверенность в национальном подъёме. Либеральные споры в провинциальных парламентах казались им пустой риторикой; стране, по их мнению, нужна была сильная государственная структура, способная направлять модернизацию и обеспечивать развитие.

Националистическая интеллигенция поддерживала Варгаса по схожим причинам, но её мотивы были сложнее и строились на более масштабном историческом видении. Для представителей этого слоя Бразилия в её тогдашнем виде была ещё не сформировавшейся нацией, а скорее задачей, которую предстояло решить. Им казалось необходимым преодолеть глубокий регионализм, зависимость экономики от экспортной монокультуры, культурную вторичность, расовую и социальную раздробленность, слабость армии и промышленности, а также недостаточную интеграцию народных масс в единое национальное целое. И именно трабализм эпохи Варгаса предоставлял понятийный аппарат, с помощью которого можно было формулировать эти цели. Он рассматривал нацию как единый организм, труд — как фундамент прогресса, а государство — как главный инструмент, направляющий развитие. В этом смысле варгасовский национализм органично вписывался в более широкую латиноамериканскую традицию националистических проектов развития, сохраняя при этом собственные, сугубо бразильские черты.

Поддержка Варгаса снизу, конечно, никогда не была полной или единодушной. Она постоянно сопровождалась трудовыми конфликтами, периодическими забастовками, деятельностью нелегальных организаций, коммунистическим сопротивлением и активностью либеральной оппозиции. Не прекращались также региональные конфликты и протесты предпринимательских кругов против государственной регламентации. И всё же массовая основа варгасовского «трабальизма» ярко проявила себя в 1945 году в движении «queremismo», девиз которого звучал прямо и лаконично: «Queremos Getúlio» («Мы хотим Жетулиу»). Люди, прежде всего рабочие и те городские группы, которые оказались включены в новую социально-трудовую политику, опасались, что конец Estado Novo приведёт к реваншу старых элит и потере уже достигнутых социальных гарантий. Поэтому они требовали продолжения курса Варгаса уже в изменившихся политических условиях.[31]

Движение queremismo возникло весной 1945 года как массовая инициатива за сохранение Варгаса у власти и вскоре распространилось далеко за пределы столицы. Лозунги «Queremos Getúlio», а чуть позже и «Constituinte com Getúlio» («Учредительное собрание с Жетулиу»), отражали не столько ностальгию по временам сильного лидера, сколько конкретные социальные опасения городских рабочих и низших слоев общества. Они не без оснований полагали, что демократизация, проведённая без Варгаса, может привести к политическому реваншу старых элит и демонтажу выстроенной им системы социальных гарантий и трудовых отношений.[32]

Поддержка режима снизу заставляет по-новому взглянуть на устоявшееся представление о государственном синдикализме, который обычно воспринимается лишь как инструмент подавления общества. На деле же синдикализм эпохи Варгаса выполнял и другую, менее очевидную функцию: он создавал канал взаимодействия между государством и теми слоями населения, которые до 1930 года фактически не имели общенационального политического голоса. Вертикальная структура власти при Варгасе действительно существовала, но она не была оторвана от социальных реалий, опираясь на вполне конкретные ожидания защиты и социальной гарантии. Если либеральная республика оставляла рабочих практически беззащитными перед работодателями и полицией, то Estado Novo, при всех своих ограничениях, открывал для них заметную возможность участия в общественной жизни. Именно на основе этого ограниченного, но важного канала коммуникации позже выросла массовая политика.

X. Государство труда и его границы

Чтобы избежать романтизации системы Варгаса, важно четко обозначить её пределы. Трабалистская историография не должна рисовать Estado Novo в виде безупречного и универсального образца. Её аналитическая ценность как раз в том, что она способна разграничить реальное историческое значение и идеализированный политический образ. Государство труда, созданное Варгасом, охватывало далеко не весь труд в стране. Оно опиралось прежде всего на городские, промышленные и формализованные секторы экономики, ориентировалось преимущественно на мужчин, занятых на фабриках и предприятиях крупных городов. При этом значительные группы населения — сельские работники, женщины, вовлеченные в домашний и неформальный труд, люди, занятые на периферийных и временных работах — оставались вне рамок этой системы. Это обстоятельство нельзя считать просто случайным упущением или техническим недостатком социальной политики. Напротив, именно оно ясно показывает специфику и пределы бразильской модели модернизации того периода.

Модернизация в Бразилии развивалась через формирование индустриального центра, а не через резкое и повсеместное изменение всей социальной структуры. Такая логика была понятна: государство направляло свои ресурсы туда, где возникали ключевые отрасли национальной экономики. Однако эта стратегия сохраняла и закрепляла социальное неравенство. Городской рабочий с официальным трудовым статусом (carteira) получал признание и определённую защищённость, тогда как сельский труженик (trabalhador) продолжал существовать в условиях патерналистских отношений, долговой зависимости и практически неограниченной местной власти землевладельцев. В этом смысле варгасовская политика была двойственной: разрушая старые структуры Бразилии, она одновременно сохраняла их значительную часть в скрытой форме.

Поэтому ранняя синдикализация имеет значение не просто как статистический показатель, но и как отражение социальной структуры страны того времени. Городской рабочий на фабрике получал трудовую книжку, профсоюзную организацию, доступ к судебной защите и понятные процедуры разрешения конфликтов. Сельский же труженик, напротив, часто оставался в прежних отношениях личной зависимости, долга и регионального патроната, типичных для традиционного общества. В результате в рамках единого государства формировались две совершенно разные модели модернизации: динамичная, с упором на юридическую защиту и официальное признание статуса в городах, и медленная, практически застойная, в сельской местности, которая в своих социальных отношениях почти не отличалась от дореспубликанской эпохи.[33]

Синдикальная система имела и свои внутренние проблемы. Официальное признание профсоюзов создавало особый слой профсоюзных лидеров, теснее связанных с министерством труда, чем с рабочими, которых они формально представляли. Позже их назовут pelegos — это понятие станет своего рода обвинением против тех, кто превращал профсоюзы в амортизатор социальных конфликтов, в инструмент успокоения, а не канал представительства рабочих интересов. Но здесь важна точность: peleguismo не был случайной болезнью системы или её внешним искажением, а вытекал напрямую из самой логики официального синдикализма. Там, где государство предоставляет профсоюзам признание, поддержку и финансирование, оно неизбежно рассчитывает на их послушание. Рабочие же, получая официальный статус своих союзов, столь же неизбежно стремятся расширить поле своих действий и добиться большей автономии. В сущности, вся история бразильского официального синдикализма — это история постоянного столкновения и переплетения этих двух тенденций.

Варгасовская система не устранила классовый конфликт полностью, но изменила его проявления и способы выражения. Конфликт переместился внутрь институтов: он превратился в споры вокруг толкования законов, в борьбу за контроль над профсоюзами и влияние на министерство труда, наконец, в борьбу за политическое наследие самого Варгаса. Подобная трансформация была гораздо сложнее и тоньше простого подавления или замалчивания противоречий. Государство, стремясь установить социальную гармонию, создало институциональные рамки, которые, парадоксальным образом, позволяли рабочим выражать свои интересы в более организованной и законной форме. Рабочие не получили абсолютной независимости действий, но у них появился правовой язык, который стал их постоянным инструментом. Порой этого языка было достаточно для защиты интересов, порой — нет, однако сам он уже не исчезал из арсенала рабочего движения.

Главное противоречие Estado Novo заключалось в том, что государство стремилось организовать народ, но не собиралось предоставлять ему полной политической самостоятельности. Рабочий был необходим режиму как фундамент национальной экономики, однако независимая рабочая сила воспринималась как потенциальная угроза стабильности. Отсюда неизбежная двойственность: рабочие права создавались сверху, но рабочие организации жёстко контролировались государством; официально провозглашалась социальная гармония, однако общество оставалось глубоко разделённым по уровню эксплуатации труда; формировалась национальная индустрия, но сохранялся традиционный тип капиталистической собственности. Именно в этом противоречии проявлялась историческая специфика варгасовского периода. Её не стоит ни идеализировать, ни демонизировать. Важно понять, что даже буржуазная модернизация в периферийной стране способна привести к глубоким социальным изменениям — если она ломает прежнюю власть олигархии и впервые массово вовлекает народ в политическую и государственную жизнь.

Estado Novo не следует воспринимать как полностью завершённый исторический этап, окончательно закрытый в 1945 году. Созданные в этот период институты оказались достаточно устойчивыми, чтобы пережить формальный конец режима и стать основой послевоенной политической борьбы. Свод трудового законодательства (CLT), официальные профсоюзы, система трудовой юстиции, министерство труда, культовая фигура самого Варгаса, празднование Первого мая, идея социальных прав и само понятие trabalhadores — всё это не исчезло, а прочно вошло в новую эпоху. Изменились политические формы и правила игры, но концепция «государства труда» сохранилась. Именно она стала наследием, вокруг которого разворачивалась борьба различных политических сил — от трабалистов и коммунистов до либералов и консерваторов, от военных до представителей бизнеса и рабочих лидеров. В этом смысле 1945 год обозначил не конец, а переход к новому этапу в истории Бразилии.

XI. Демонтаж режима и сохранение его наследия

Падение Варгаса в октябре 1945 года обычно трактуют как возвращение Бразилии к либерально-демократическим порядкам. И действительно, с формальной точки зрения это соответствует действительности: закончилась эпоха Estado Novo, возобновилась многопартийность, прошли выборы, возникла новая конституционная структура. Однако социальные процессы не укладываются в рамки простой смены правительств. В 1945 году распалась политическая оболочка режима, но трудовая структура, созданная Варгасом, не только осталась, но и стала ещё более значимой. Политические партии, появившиеся после падения Estado Novo, оказались вынуждены определить своё отношение к доставшемуся им в наследство «государству труда», от чего теперь зависело их влияние среди рабочего класса и городского населения.

       И старые, и новые противники Варгаса стремились к политической нормализации, однако полностью отменить Consolidação das Leis do Trabalho или демонтировать сформированную систему регулирования труда оказалось невозможным. К этому времени трудовое законодательство уже прочно укоренилось в сознании значительной части горожан, став для них неотъемлемым элементом повседневной жизни. Возвращение фабрик к дореволюционным порядкам и неограниченной власти предпринимателей было чревато серьезными социальными рисками. Именно это и является важным признаком исторической реформы — она переживает режим, который её создал, и становится частью новой политической реальности. Варгас ушёл, но рабочая книжка (carteira) сохранилась; Estado Novo прекратил существование, но продолжили работу трудовые суды (Justiça do Trabalho). Даже после того, как вновь появились политические партии, язык трудовых отношений остался неотъемлемой частью их программ и риторики.

Создание PTB в 1945 году стало главным шагом по переносу варгасовской модели трудовых отношений на уровень массовой партийной политики. Partido Trabalhista Brasileiro нельзя сводить лишь к инструменту мобилизации избирателей или к бюрократической конструкции, созданной сверху ради удержания электората Варгаса. Безусловно, партия возникла не без государственного участия и опиралась на варгасовские кадры, однако уже в первые годы она приобрела куда более широкую и живую социальную базу. В её рядах объединились профсоюзные активисты и рабочие, чиновники низшего звена и представители городских служащих, патриотически настроенные граждане и те, кто воспринимал трудовое законодательство не как формальную государственную инициативу, а как важнейшую часть собственной повседневной жизни и гарантию личного достоинства. В этом смысле PTB превратилась в подлинно народное продолжение той социальной политики, которую Варгас начал формировать еще в 1930-е годы.[34]

Именно поэтому массовое движение в поддержку Жетулиу Варгаса сыграло для PTB двойную роль: оно не просто обеспечило электоральную поддержку партии, но и заложило основу её первоначальной организационной структуры. Массовая мобилизация под лозунгом «Продолжаем с Жетулиу!» способствовала быстрому расширению партии, а сами керемисты стали одними из первых, кто создавал местные партийные ячейки и структуры. Существенное значение имела и программа PTB 1945 года, которая выходила далеко за рамки простой защиты уже завоеванных прав. Партия ставила вопрос о расширении юрисдикции трудовых судов (Justiça do Trabalho), призывала к экономическому планированию, справедливому перераспределению богатств, ликвидации непродуктивных латифундий и впервые отчётливо заявила о необходимости признания права рабочих на мирную забастовку.[35]

Именно в рамках PTB синдикальная система перестала быть только вертикальной структурой, построенной сверху вниз, и начала приобретать черты массовой политической организации. Рабочие активно использовали институты, созданные в эпоху Estado Novo, однако постепенно наполняли их новыми, самостоятельными требованиями. В свою очередь, партия трансформировала официальный язык трудовых прав в живую политическую практику: от парламентских дебатов и избирательных кампаний до уличных акций и муниципальной борьбы. Таким образом, первоначально жёсткая государственная конструкция, выстроенная Варгасом, постепенно превратилась в массовое социально-политическое движение. Конечно, переход не был мгновенным и полным. Внутри PTB по-прежнему оставались аппаратная логика, зависимость от персоналий, клиентелизм и глубокие внутренние противоречия. Но сам факт того, что государственная система регулирования труда переросла в широкую партийную организацию с массовой социальной базой, имел принципиальное значение.

Послевоенный трабализм приобрёл новые очертания и уже не сводился к культу личности Варгаса или формальной благодарности ему как основателю системы. Теперь речь шла о развитии и углублении социальной политики, о национализации ключевых экономических ресурсов, защите минимальной заработной платы, укреплении роли профсоюзов и активизации государственного вмешательства в экономику. Во время второго президентства Варгаса, в контексте создания Petrobras и политических дискуссий вокруг путей национального развития, эти требования получили более конкретное содержание. Позднее, в период правления Жуана Гуларта, трабалистский проект продолжил развиваться в направлении Базовых реформ, пытаясь совместить националистическую трудовую повестку с более глубокими демократическими преобразованиями социальной структуры. Таким образом, Estado Novo стал не финальной точкой, а скорее отправной базой трабализма. Однако военный переворот 1964 года, поддержанный США, трагически прервал этот процесс и надолго травмировал политическое развитие страны.

Наследие 1930–1945 годов оказалось настолько устойчивым, что пережило не только разгром 1964 года и вытеснение старого PTB из легального политического поля, но и целенаправленные усилия военного режима по трансформации бразильского общества. Когда Леонель Бризола в конце 1970-х годов взялся за восстановление трабалистской традиции и после утраты прежней аббревиатуры PTB создал партию PDT(Демократическую Трудовую Партию), он осознанно вернулся именно к этому историческому опыту: к фигурам Варгаса и Жуана Гуларта, к идеям национального труда, государства развития, защиты социальных прав и народной политики. Лиссабонская Хартия и последовавшая за ней идеологическая линия PDT подчёркивали, что смысл трабализма не исчерпывается простой ностальгией по одному политическому лидеру. Напротив, это целая политическая традиция, выросшая на пересечении интересов национального государства и организованного рабочего движения.[36]

Поздний этап развития варгасовского наследия особенно ясно показывает, что varguismo нельзя рассматривать просто как застывшую бюрократическую модель государства. Он сформировал институциональные рамки, которые в дальнейшем были унаследованы и наполнены новым смыслом самими народными движениями. Именно снизу шла борьба за переосмысление и расширение прежних структур. Государство создавало институты, но массовое движение на их основе формировало собственную память, формулировало политические требования и определяло групповую идентичность. Создание PTB, а затем и PDT, стало не механическим повторением прошлого, а продолжением и существенной трансформацией первоначального проекта. В результате государство труда постепенно переросло в политику массовой мобилизации. Вертикальные административные структуры стали политической традицией, нормы законодательства превратились в мобилизующие лозунги, а историческая память обрела форму конкретных программных требований.

Заключение. Буржуазная форма, революционные последствия

История бразильского синдикализма периода Варгаса не укладывается в привычные упрощённые формулы. Обозначить её просто как диктатуру — значит не заметить появления государства труда, с его уникальным набором социальных и правовых институтов. Ограничиться лишь ярлыком популизма — значит пропустить глубокие изменения в государственном устройстве и политической культуре, которые носили институциональный характер и вели к формированию новой социальной реальности. Если свести эпоху исключительно к фашизму, то неизбежно упускается из виду оригинальность бразильского политического опыта, связанного с наследием кастильизма, позитивистской традицией и национальной индустриальной политикой. И, наконец, говоря лишь о контроле над трудовым движением, нельзя понять ту широкую поддержку, которую новая система получила снизу, и формирование массовых ожиданий, ставших неотъемлемой частью политического ландшада. В реальности эпоха Варгаса представляет собой гораздо более сложное, противоречивое и, следовательно, заслуживающее подробного анализа явление.

До 1930 года Бразилия представляла собой республику слабо интегрированных региональных олигархий, экономически зависимых от экспорта кофе и удерживающих государственную власть в ослабленном и децентрализованном состоянии. Рабочие движения, несмотря на их активность и смелость, оставались раздробленными и локальными, а профсоюзы, хотя и отличались живостью и инициативностью, не смогли выработать единой национальной структуры. Социальная политика в государственном масштабе практически отсутствовала. В результате революции 1930 года начался переход к новому типу государственного устройства, который, не будучи социалистическим, исторически сыграл роль антиолигархического поворота. Эта революция не упразднила капиталистическую систему, однако существенно изменила её политические формы и впервые в истории страны вывела рабочий вопрос на передний план общенациональной политики и государственного строительства. Политические взгляды Варгаса формировались под сильным влиянием южнобразильской традиции государственного позитивизма и кастильизма, в рамках которой государство рассматривалось не только как институт власти, но и как сила, способная направлять общественное развитие и обеспечивать его организационное единство. Именно поэтому Варгас с недоверием относился к либерально-парламентской модели, полагая, что механизмы старой республики не позволяют преодолеть региональную раздробленность и сформировать нацию как целостное политическое сообщество.

Вместе с тем его политический проект трудно свести к европейским идеологическим схемам межвоенного периода. Варгас не был фашисто: государственная система, созданная при его участии, не основывалась на монополии партии-движения, а интегрализм, несмотря на определённое влияние, так и не стал её идейным фундаментом. Не принадлежал он и к коммунистической традиции, поскольку отвергал представление о рабочем движении как инструменте международной революции и связывал решение социального вопроса прежде всего с задачами национального развития. В результате сложилась собственная модель, в центре которой находилось строительство государства труда в рамках капиталистической экономики. Её отличали корпоративные механизмы представительства, активное вмешательство государства в регулирование трудовых отношений и тесная связь социальной политики с курсом на индустриализацию страны. Именно в этой национально ориентированной и буржуазной по своим основам системе Варгас видел путь к преодолению социальных противоречий и укреплению бразильской государственности.

Центральным достижением пути, избранного Варгасом, стало превращение труда в одну из ключевых опор государственной системы. Учреждение Министерства труда, введение официальной трудовой книжки, создание системы трудовой юстиции, установление минимальной заработной платы, организация официальных профсоюзов, внедрение обязательного синдикального взноса и принятие свода трудовых законов (Consolidação das Leis do Trabalho, CLT) — всё это не просто расширило сферу государственного регулирования, но и принципиально изменило общественную структуру Бразилии. Государство не ограничилось формальным принятием законов, а активно выстраивало новую инфраструктуру социального взаимодействия: бюрократические механизмы, специализированные суды, официальные процедуры и язык, ставшие частью повседневной жизни. Рабочий впервые вошёл в государственное устройство как официально признанный участник социальной жизни. Он не приобрёл полной свободы, не стал правящим классом и не воплотил революционных идеалов, однако уже не был тем безликим и политически исключённым субъектом, которым он оставался в прежней олигархической республике.

Таким образом, основной тезис может звучать достаточно определённо: система, созданная Варгасом, была буржуазной по своему экономическому устройству, но по масштабам социальных изменений для Бразилии носила революционный характер. Её буржуазность проявилась прежде всего в сохранении частной собственности, капиталистических производственных отношений, централизованного государственного контроля и строгой национальной дисциплины труда. Однако социальные последствия политики Варгаса можно назвать революционными, поскольку впервые был разрушен прежний порядок, при котором трудящиеся оставались невидимыми в публичной сфере. Труд стал официально признанным и легитимным элементом общественного устройства, получив чёткое законодательное оформление, организационные формы, представительство в государственных институтах и политическое значение. Для страны, где ещё недавно существовали пережитки рабства, эти изменения были не просто улучшением социальной политики, а глубоким цивилизационным сдвигом.

Наследие Estado Novo не исчезло вместе с падением режима в 1945 году — оно продолжило влиять на политическую жизнь Бразилии ещё много десятилетий. Это наследие проявилось в возникновении и росте Бразильской трудовой партии (PTB), в формировании идеологии трабальизма, в популярной памяти о самом Варгасе, в движении за создание Petrobras, в политике Жуана Гуларта и Леонеля Бризолы, в программе Демократической трудовой партии (PDT), а также в непрекращающихся дискуссиях о путях национального развития и социальной справедливости. Изначально выстроенная сверху государственная структура неожиданно оказалась благоприятной средой для политической мобилизации снизу. Возможно, именно в этом заключается парадоксальный исторический итог периода Варгаса: государство, пытавшееся поставить труд под собственный контроль и организовать его сверху, невольно способствовало формированию традиции, в которой рабочее движение заговорило от имени всей нации.

В сравнительной перспективе наследие Estado Novo становится особенно заметным. Если старая республика оставила трудовые отношения на уровне разрозненных конфликтов и стихийных договорённостей, то при Варгасе возникла целая система: законы, суды, министерства, чёткие бюрократические процедуры. Пока соседние страны искали собственные пути организации труда через партийные движения, федерации и разного рода секретариаты, Бразилия раньше других оформила трудовые отношения в институциональные рамки. Именно поэтому бразильский trabalhismo оказался не только движением памяти о харизматичном лидере, но и устойчивой частью повседневного опыта миллионов людей, привыкших решать свои трудовые споры через официальные структуры. Этот институциональный фундамент объясняет во многом и последующие траектории развития Бразилии: даже когда личность лидера отошла на второй план, созданная при нём система оставалась устойчивой. В каком-то смысле наследие Estado Novo продолжает действовать и сегодня — уже не как конкретные нормы, а как глубокое убеждение, что трудовые конфликты должны регулироваться законом, а не уличной борьбой или закулисными договорённостями. Именно эта идея и стала ключевым вкладом бразильского синдикализма в политическую культуру страны.[37]

Список литературы

1. Бразилия. Decreto nº 19.433, de 26 de novembro de 1930. Cria uma Secretaria de Estado com a denominação de Ministério dos Negócios do Trabalho, Indústria e Comércio // Diário Oficial da União. – Rio de Janeiro, 1930. – URL: https://www2.camara.leg.br/legin/fed/decret/1930-1939/decreto-19433-26-novembro-1930-517354-publicacaooriginal-1-pe.html (дата обращения: 25.05.2026). – Текст : электронный.

2. Бразилия. Decreto nº 19.770, de 19 de março de 1931. Regula a sindicalização das classes patronais e operárias // Coleção de Leis do Brasil. – Rio de Janeiro, 1931. – URL: https://www2.camara.leg.br/legin/fed/decret/1930-1939/decreto-19770-19-marco-1931-526722-publicacaooriginal-1-pe.html (дата обращения: 25.05.2026). – Текст : электронный.

3. Бразилия. Decreto nº 21.175, de 21 de março de 1932. Institui a carteira profissional // Coleção de Leis do Brasil. – Rio de Janeiro, 1932. – URL: https://www2.camara.leg.br/legin/fed/decret/1930-1939/decreto-21175-21-marco-1932-526745-publicacaooriginal-1-pe.html (дата обращения: 25.05.2026). – Текст : электронный.

4. Бразилия. Decreto-lei nº 1.237, de 2 de maio de 1939. Organiza a Justiça do Trabalho // Coleção de Leis do Brasil. – Rio de Janeiro, 1939. – URL: https://www2.camara.leg.br/legin/fed/declei/1930-1939/decreto-lei-1237-2-maio-1939-349344-publicacaooriginal-1-pe.html (дата обращения: 25.05.2026). – Текст : электронный.

5. Бразилия. Decreto-lei nº 2.162, de 1º de maio de 1940. Institui o salário mínimo // Coleção de Leis do Brasil. – Rio de Janeiro, 1940. – URL: https://www2.camara.leg.br/legin/fed/declei/1940-1949/decreto-lei-2162-1-maio-1940-412194-publicacaooriginal-1-pe.html (дата обращения: 25.05.2026). – Текст : электронный.

6. Бразилия. Decreto-lei nº 2.377, de 8 de julho de 1940. Dispõe sobre o imposto sindical // Coleção de Leis do Brasil. – Rio de Janeiro, 1940. – URL: https://www2.camara.leg.br/legin/fed/declei/1940-1949/decreto-lei-2377-8-julho-1940-412315-publicacaooriginal-1-pe.html (дата обращения: 25.05.2026). – Текст : электронный.

7. Бразилия. Decreto-lei nº 5.452, de 1º de maio de 1943. Aprova a Consolidação das Leis do Trabalho // Coleção de Leis do Brasil. – Rio de Janeiro, 1943. – URL: https://www2.camara.leg.br/legin/fed/declei/1940-1949/decreto-lei-5452-1-maio-1943-415500-publicacaooriginal-1-pe.html (дата обращения: 25.05.2026). – Текст : электронный.

8. Бразилия. Constituição da República dos Estados Unidos do Brasil de 1934. – Rio de Janeiro, 1934.

9. Бразилия. Constituição dos Estados Unidos do Brasil de 1937. – Rio de Janeiro, 1937.

10. Ministério do Trabalho, Indústria e Comércio // Mapa: Memória da Administração Pública Brasileira / Arquivo Nacional. – URL: https://mapa.an.gov.br/index.php/assuntos/15-dicionario/83-dicionario-da-administracao-publica-brasileira-do-periodo-vargas/1617-ministerio-do-trabalho-industria-e-comercio (дата обращения: 25.05.2026). – Текст : электронный.

11. História da Justiça do Trabalho // Tribunal Superior do Trabalho. – Brasília, [б. г.]. – URL: https://www.tst.jus.br/historia-da-justica-do-trabalho (дата обращения: 25.05.2026). – Текст : электронный.

12. Revolução de 1930 // Atlas Histórico do Brasil / Fundação Getulio Vargas. – URL: https://atlas.fgv.br/verbete/6365 (дата обращения: 25.05.2026). – Текст : электронный.

13. Revolta Comunista de 1935 // Atlas Histórico do Brasil / Fundação Getulio Vargas. – URL: https://atlas.fgv.br/verbete/6361 (дата обращения: 25.05.2026). – Текст : электронный.

14. Integralismo // Atlas Histórico do Brasil / Fundação Getulio Vargas. – URL: https://atlas.fgv.br/verbete/5925 (дата обращения: 25.05.2026). – Текст : электронный.

15. Partido Trabalhista Brasileiro // Atlas Histórico do Brasil / Fundação Getulio Vargas. – URL: https://atlas.fgv.br/verbete/6272 (дата обращения: 25.05.2026). – Текст : электронный.

16. Gráfico: sindicatos reconhecidos no país a cada ano // Atlas Histórico do Brasil / Fundação Getulio Vargas. – URL: https://atlas.fgv.br/marcos/ditadura-do-estado-novo/mapas/grafico-sindicatos-reconhecidos-no-pais-cada-ano-e-linha-do (дата обращения: 25.05.2026). – Текст : электронный.

17. Sindicato // Dicionário Histórico-Biográfico Brasileiro da Primeira República / CPDOC/FGV. – Rio de Janeiro : FGV, [б. г.]. – URL: https://cpdoc.fgv.br/sites/default/files/verbetes/primeira-republica/SINDICATO.pdf (дата обращения: 25.05.2026). – Текст : электронный.

18. História do PDT // PDT : [сайт]. – URL: https://pdt.org.br/index.php/o-pdt/historia/ (дата обращения: 25.05.2026). – Текст : электронный.

19. Carta de Lisboa // PDT-RS : [сайт]. – URL: https://www.pdtrs.org.br/cartadelisboa (дата обращения: 25.05.2026). – Текст : электронный.

20. O positivismo, base doutrinária da primeira fase do trabalhismo e a realidade brasileira // Fundação Leonel Brizola – Alberto Pasqualini : [сайт]. – URL: https://www.flb-ap.org.br/tribunas/o-positivismo-base-doutrinaria-da-1a-fase-do-trabalhismo-e-a-realidade-brasileira/ (дата обращения: 25.05.2026). – Текст : электронный.

21. Origens do trabalhismo brasileiro // Fundação Leonel Brizola – Alberto Pasqualini : [сайт]. – URL: https://www.flb-ap.org.br/tribunas/origens-trabalhismo-brasileiro/ (дата обращения: 25.05.2026). – Текст : электронный.

22. Manifesto // A Popular Revolucionária : [сайт]. – URL: https://www.apopular.net/p/manifesto.html (дата обращения: 25.05.2026). – Текст : электронный.

23. Trabalhismo e revolução: o problema fundamental da memória para a tradição // A Coisa Pública Brasileira. – 2025. – URL: https://acoisapublicabrasileira.com/2025/02/26/artigo-trabalhismo-e-revolucao-o-problema-fundamental-da-memoria-para-a-tradicao/ (дата обращения: 25.05.2026). – Текст : электронный.

24. Brizola L. 58 anos sem Getúlio Vargas: palestra de 2000 // PDT. – 2012. – URL: https://pdt.org.br/index.php/58-anos-sem-getulio-vargas-por-leonel-brizola-palestra-em-2000-2/ (дата обращения: 25.05.2026). – Текст : электронный.

25. Sodré N. W. Formação histórica do Brasil. – 14. ed. – Rio de Janeiro : Bertrand Brasil, 1990.

26. Sodré N. W. História da burguesia brasileira. – 4. ed. – Rio de Janeiro : Civilização Brasileira, 1976.

27. Sodré N. W. Capitalismo e revolução burguesa no Brasil. – Rio de Janeiro : Graphia, 1990.

28. Gomes A. de C. A invenção do trabalhismo. – 3. ed. – Rio de Janeiro : FGV, 2005.

29. Gomes A. de C. Cidadania e direitos do trabalho. – Rio de Janeiro : Jorge Zahar, 2002.

30. D’Araújo M. C. O Estado Novo. – Rio de Janeiro : Jorge Zahar, 2000.

31. Repensando o Estado Novo / org. D. C. Pandolfi. – Rio de Janeiro : FGV, 1999.

32. Fausto B. A Revolução de 1930: historiografia e história. – 16. ed. – São Paulo : Companhia das Letras, 1997.

33. Vianna L. W. Liberalismo e sindicato no Brasil. – 4. ed. – Belo Horizonte : UFMG, 1999.

34. Rodrigues L. M. Trabalhadores, sindicatos e industrialização. – São Paulo : Brasiliense, 1974.

35. Martinho F. C. P. Elites políticas e intelectuais e o Ministério do Trabalho. – Porto Alegre : PUCRS, 2016. – URL: https://www.pucrs.br/humanidades/wp-content/uploads/sites/30/2016/03/elites-politicas-e-o-ministerio-do-trabalho.pdf (дата обращения: 25.05.2026). – Текст : электронный.

36. Vannucchi M. A. O momento forte do corporativismo: Estado Novo e sindicatos no Brasil // Tempo. – Niterói, 2019.

37. Hentschke J. R. Comtism, Castilhism, Varguism: state and public policy in Brazil // Locus: Revista de História. – Juiz de Fora, 2020.

38. Love J. L. Rio Grande do Sul and Brazilian Regionalism, 1882-1930. – Stanford : Stanford University Press, 1971.

39. Capelato M. H. Multidões em cena: propaganda política no varguismo e no peronismo. – Campinas : Papirus, 1998.

40. Draibe S. Rumos e metamorfoses: Estado e industrialização no Brasil, 1930-1960. – Rio de Janeiro : Paz e Terra, 1985.

41. French J. D. Drowning in Laws: Labor Law and Brazilian Political Culture. – Chapel Hill : University of North Carolina Press, 2004.

42. Brazil since 1930 / ed. L. Bethell. – Cambridge : Cambridge University Press, 2008.

43. Hernández Chávez A. Mexico: A Brief History. – Berkeley : University of California Press, 2006.

44. James D. Resistance and Integration: Peronism and the Argentine Working Class, 1946-1976. – Cambridge : Cambridge University Press, 1988.

45. Бразилия. Constituição da República dos Estados Unidos do Brasil de 1891. – Rio de Janeiro, 1891.

46. Greve geral de 1917 // Atlas Histórico do Brasil / Fundação Getulio Vargas. – URL: https://atlas.fgv.br/verbetes/greve-geral-de-1917 (дата обращения: 25.05.2026). – Текст : электронный.

47. Movimento Queremista // Atlas Histórico do Brasil / Fundação Getulio Vargas. – URL: https://atlas.fgv.br/verbete/6033 (дата обращения: 25.05.2026). – Текст : электронный.

48. Getúlio Vargas // Dicionário Histórico-Biográfico Brasileiro pós-1930 / CPDOC/FGV. – URL: https://cpdoc.fgv.br/biografias/getulio-vargas (дата обращения: 25.05.2026). – Текст : электронный.

49. Luís Carlos Prestes // Dicionário Histórico-Biográfico Brasileiro pós-1930 / CPDOC/FGV. – URL: https://cpdoc.fgv.br/biografias/luis-carlos-prestes (дата обращения: 25.05.2026). – Текст : электронный.

50. Cardoso A. M., Gindin J. Industrial relations and collective bargaining: Argentina, Brazil and Mexico compared. – Geneva : International Labour Office, 2009. – URL: https://ucalgary.scholaris.ca/bitstreams/d1ebd887-d797-4343-b931-0b4841848094/download (дата обращения: 25.05.2026). – Текст : электронный.

51. Fonseca P. C. D. Vargas: o capitalismo em construção. – São Paulo : Brasiliense, 1989.

52. Fonseca P. C. D. Vargas, a Revolução de 1930 e a industrialização. – URL: https://www.centrocelsofurtado.org.br/arquivos/image/201211061109360.VARGAS-RepVelha_Mexico.pdf (дата обращения: 25.05.2026). – Текст : электронный.

53. Forjaz M. C. S. Industrialização, estado e sociedade no Brasil (1930-1945) // Revista de Administração de Empresas. – 1984. – URL: https://www.scielo.br/j/rae/a/3TFs8wdvPRkP3vYYPNpRRVN/ (дата обращения: 25.05.2026). – Текст : электронный.

54. Lassance A. Revolução nas políticas públicas: a institucionalização das mudanças na economia, de 1930 a 1945 // Estudos Históricos. – 2020. – URL: https://www.scielo.br/j/eh/a/7x8kDcnT7CpHfYg4NBH8kwc/ (дата обращения: 25.05.2026). – Текст : электронный.

55. Gomes A. M. de C. Burguesia e trabalho: política e legislação social no Brasil, 1917-1937. – Rio de Janeiro : Campus, 1979.

56. Hentschke J. R. Comtismo, castilhismo e varguismo: anatomia dum credo brasileiro // Locus: Revista de História. – 2021. – V. 27, n. 2. – P. 245-287. – URL: https://periodicos.ufjf.br/index.php/locus/article/view/33173 (дата обращения: 25.05.2026). – Текст : электронный.

57. Queler J. J. Os sentidos do queremismo: disputas políticas em torno do conceito na redemocratização de 1945 // História. – 2016.

58. Schmidt B. B. O Deus do progresso: a difusão do cientificismo no movimento operário gaúcho da I República // Revista Brasileira de História. – 2001.

59. Welch C. A. Vargas e a reorganização da vida rural no Brasil (1930-1945) // Revista Brasileira de História. – 2016. – URL: https://www.scielo.br/scielo.php?lng=pt&pid=S0102-01882016000100081&script=sci_arttext&tlng=pt (дата обращения: 25.05.2026). – Текст : электронный.

---

[1] О трактовке 1930-х годов как создания нового политического языка труда см.: Gomes A. de C. A invenção do trabalhismo; Hentschke J. R. Comtism, Castilhism, Varguism; Fonseca P. C. D. Vargas: o capitalismo em construção.

[2] О Революции 1930 года как переломе старореспубликанской системы см.: Fundação Getulio Vargas. Atlas Histórico do Brasil: Revolução de 1930; Fausto B. A Revolução de 1930: historiografia e história; Sodré N. W. Formação histórica do Brasil.

[3] О федерализме Первой республики, политике café com leite и местных структурах coronelismo см.: Brasil. Constituição da República dos Estados Unidos do Brasil de 1891; Fundação Getulio Vargas. Atlas Histórico do Brasil: Revolução de 1930; CPDOC/FGV. Getúlio Vargas.

[4] О дореволюционном рабочем движении, анархо-синдикализме, Confederação Operária Brasileira и слабости устойчивой общенациональной структуры см.: CPDOC/FGV. Sindicato; Vianna L. W. Liberalismo e sindicato no Brasil; Rodrigues L. M. Trabalhadores, sindicatos e industrialização.

[5] О всеобщей стачке 1917 года, анархо-синдикалистском профиле раннего движения и репрессивной реакции властей см.: Fundação Getulio Vargas. Atlas Histórico do Brasil: Greve geral de 1917; CPDOC/FGV. Sindicato; Gomes A. M. de C. Burguesia e trabalho.

[6] Ministério do Trabalho, Indústria e Comércio был учрежден декретом 19.433 от 26 ноября 1930 года. См.: Arquivo Nacional. Ministério do Trabalho, Indústria e Comércio; Brasil. Decreto nº 19.433, de 26 de novembro de 1930.

[7] О раннем строительстве нового государственного аппарата, interventores, экономической координации и органах планирования см.: CPDOC/FGV. Getúlio Vargas; Lassance A. Revolução nas políticas públicas; Forjaz M. C. S. Industrialização, estado e sociedade no Brasil (1930-1945).

[8] О castilhismo, gaúcho positivism, связи политической культуры Rio Grande do Sul с varguismo и идеей государства как органа социальной организации см.: Hentschke J. R. Comtism, Castilhism, Varguism; Love J. L. Rio Grande do Sul and Brazilian Regionalism; FLB-AP. O positivismo, base doutrinária da primeira fase do trabalhismo.

[9] О gaúcho positivism, Castilhos, педагогической роли государства и включении народа через публичную политику см.: Hentschke J. R. Comtism, Castilhism, Varguism; Hentschke J. R. Comtismo, castilhismo e varguismo; Schmidt B. B. O Deus do progresso.

[10] О позитивистских и сен-симонистских мотивах в раннем политическом языке Варгаса см.: Fonseca P. C. D. Vargas: o capitalismo em construção; Fonseca P. C. D. Vargas, a Revolução de 1930 e a industrialização.

[11] О переходе от castilhismo к trabalhismo и о трабалистской самоинтерпретации варгасовского наследия см.: FLB-AP. Origens do trabalhismo brasileiro; Gomes A. de C. A invenção do trabalhismo; A Coisa Pública Brasileira. Trabalhismo e revolução.

[12] О восстании 1935 года, роли Aliança Nacional Libertadora и судьбе Луиса Карлоса Престеса см.: Fundação Getulio Vargas. Atlas Histórico do Brasil: Revolta Comunista de 1935; D’Araújo M. C. O Estado Novo; Pandolfi D. C. (org.). Repensando o Estado Novo. Важно, что Престес после поражения восстания был арестован в Бразилии, а не бежал в СССР.

[13] О контактах Престеса с Варгасом в 1929-1930 годах, эмиграции в СССР, вступлении в PCB, роли ANL и восстании 1935 года см.: CPDOC/FGV. Luís Carlos Prestes; Fundação Getulio Vargas. Atlas Histórico do Brasil: Revolta Comunista de 1935.

[14] Об Ação Integralista Brasileira, ее массовой правой мобилизации, отношениях с Estado Novo и конфликте 1938 года см.: Fundação Getulio Vargas. Atlas Histórico do Brasil: Integralismo; Capelato M. H. Multidões em cena; Pandolfi D. C. (org.). Repensando o Estado Novo.

[15] О закрытии партий после установления Estado Novo, запрете AIB и интегралистском выступлении мая 1938 года см.: Fundação Getulio Vargas. Atlas Histórico do Brasil: Integralismo; CPDOC/FGV. Getúlio Vargas.

[16] Brasil. Decreto nº 19.770, de 19 de março de 1931. Этот акт регулировал sindicalização классов работодателей и рабочих и оформлял признанный государством синдикат как орган сотрудничества с публичной властью.

[17] Brasil. Decreto nº 19.770, de 19 de março de 1931; Vannucchi M. A. O momento forte do corporativismo.

[18] Brasil. Decreto nº 21.175, de 21 de março de 1932. О дальнейшей истории carteira profissional и ее месте в культуре трудового права см.: Gomes A. de C. Cidadania e direitos do trabalho; French J. D. Drowning in Laws.

[19] Brasil. Decreto nº 21.175, de 21 de março de 1932; Gomes A. de C. Cidadania e direitos do trabalho; French J. D. Drowning in Laws.

[20] О Justiça do Trabalho см.: Brasil. Decreto-lei nº 1.237, de 2 de maio de 1939; Tribunal Superior do Trabalho. História da Justiça do Trabalho; Gomes A. de C. Cidadania e direitos do trabalho.

[21] Brasil. Decreto-lei nº 2.162, de 1º de maio de 1940. Минимальная заработная плата была задана как государственный минимум воспроизводства рабочей силы, а не как частная договоренность между работником и работодателем.

[22] Brasil. Decreto-lei nº 2.377, de 8 de julho de 1940. О финансовой и административной стороне официальной профсоюзной системы см. также: Vannucchi M. A. O momento forte do corporativismo.

[23] Brasil. Decreto-lei nº 5.452, de 1º de maio de 1943. О CLT как правовой и политико-культурной матрице бразильского труда см.: Gomes A. de C. A invenção do trabalhismo; French J. D. Drowning in Laws.

[24] Brasil. Decreto-lei nº 5.452, de 1º de maio de 1943; Tribunal Superior do Trabalho. História da Justiça do Trabalho; Gomes A. de C. A invenção do trabalhismo.

[25] О масштабах признанной синдикальной сети к концу Estado Novo см.: Martinho F. C. P. Elites políticas e intelectuais e o Ministério do Trabalho; Vannucchi M. A. O momento forte do corporativismo; Fundação Getulio Vargas. Atlas Histórico do Brasil: Gráfico, sindicatos reconhecidos no país a cada ano.

[26] Welch C. A. Vargas e a reorganização da vida rural no Brasil (1930-1945); Cardoso A. M.; Gindin J. Industrial relations and collective bargaining: Argentina, Brazil and Mexico compared.

[27] Forjaz M. C. S. Industrialização, estado e sociedade no Brasil (1930-1945); Draibe S. Rumos e metamorfoses; Lassance A. Revolução nas políticas públicas.

[28] О связи трудового государства, индустриализации и тяжелой промышленности см.: Draibe S. Rumos e metamorfoses; Bethell L. (ed.). Brazil since 1930; Sodré N. W. História da burguesia brasileira.

[29] О Conselho Federal do Comércio Exterior, DASP, Conselho Nacional do Petróleo, Companhia Siderúrgica Nacional и Fábrica Nacional de Motores см.: CPDOC/FGV. Getúlio Vargas; Lassance A. Revolução nas políticas públicas; Draibe S. Rumos e metamorfoses.

[30] См. национально-развивающую линию анализа у Нельсона Вернека Содре: Sodré N. W. Formação histórica do Brasil; História da burguesia brasileira; Capitalismo e revolução burguesa no Brasil.

[31] О queremismo и политическом переходе 1945 года см.: Fundação Getulio Vargas. Atlas Histórico do Brasil: Estado Novo; Gomes A. de C. A invenção do trabalhismo; D’Araújo M. C. O Estado Novo.

[32] О queremismo как популярном движении 1945 года, лозунгах Queremos Getúlio и Constituinte com Getúlio см.: Fundação Getulio Vargas. Atlas Histórico do Brasil: Movimento Queremista; Queler J. J. Os sentidos do queremismo; Gomes A. de C. A invenção do trabalhismo.

[33] О слабой и поздней инкорпорации сельского труда и неполном городском охвате трудового законодательства см.: Welch C. A. Vargas e a reorganização da vida rural no Brasil (1930-1945); Cardoso A. M.; Gindin J. Industrial relations and collective bargaining.

[34] О создании и эволюции PTB см.: Fundação Getulio Vargas. Atlas Histórico do Brasil: Partido Trabalhista Brasileiro; Gomes A. de C. A invenção do trabalhismo.

[35] О связи queremismo с расширением PTB и о программе партии 1945 года см.: Fundação Getulio Vargas. Atlas Histórico do Brasil: Movimento Queremista; Fundação Getulio Vargas. Atlas Histórico do Brasil: Partido Trabalhista Brasileiro; Gomes A. de C. A invenção do trabalhismo.

[36] О линии PTB-PDT, Carta de Lisboa и бризолистском восстановлении трабалистской традиции см.: PDT. História do PDT; PDT-RS. Carta de Lisboa; Brizola L. 58 anos sem Getúlio Vargas.

[37] О латиноамериканском сравнении трудовых режимов и бразильской специфике правового регулирования см.: Cardoso A. M.; Gindin J. Industrial relations and collective bargaining; Gomes A. de C. A invenção do trabalhismo.