От боли XIX века к надежде века XXI
Безусловно, любая война — это страшное событие. Но есть в истории моменты, когда из ужаса рождается свет. Именно так случилось в 1859 году, когда на полях сражений при Сольферино произошла одна из самых кровавых битв в истории Австро-итало-французской войны. Представьте себе масштаб: тысячи раненых, остающихся без помощи, кровь смешалась с лучами солнца на земле. Но среди этого кошмара находился швейцарский коммерсант Анри Дюнан, который стал свидетелем такого ужаса, что навсегда смог изменить историю человечества.
Три года спустя, всё ещё находясь под шоком от увиденного, убеждённый, что в мире надо что-то кардинально менять, Дюнан написал книгу «Воспоминание о Сольферино». Это была не просто исповедь об ужасах войны — это был настоящий манифест действия. В ней содержались два конкретных предложения, которые звучали революционно для своего времени:
Во-первых, он предложил создавать в каждой стране добровольные общества помощи — нейтральные организации, которые готовили бы добровольцев для ухода за ранеными на поле боя во время войны. Это была идея о том, что сострадание может быть организованным, систематизированным инструментом спасения.
Во-вторых, Дюнан настаивал на принятии международного договора, который гарантировал бы этим добровольцам нейтральный статус и неприкосновенность. Они должны были получить право помогать раненым любой стороны конфликта, не подвергаясь нападениям.
Швейцарское общество услышало этот голос. В 1863 году был основан Женевский комитет пяти — зародыш того, что позже стало Международным Комитетом Красного Креста. Год спустя, в 1864 году была принята первая Женевская конвенция, положившая начало целой системе международного гуманитарного права. Документы этой системы стали сводом правил ведения войны, попыткой человечества установить границы даже в самом жестоком явлении как война
Автор: Азиз Джураев.
Когда история оживает в настоящем
Те принципы, которые были изложены пером Дюнана в XIX веке от увиденной боли и отчаяния, не остались музейными артефактами. Они живы. Они пульсируют в работе национальных обществ Красного Креста и Красного Полумесяца по всему миру. Здесь, в России, волонтёры и сотрудники Российского Красного Креста каждый день руководствуются идеей, которая выражается так просто и так ёмко: беспристрастная помощь тому, кто в беде.
Если во времена Дюнана Красный Крест был создан для помощи жертвам на полях сражений — тем, кто пострадал от шрапнели и осколков, — то сегодня его миссия значительно расширилась. Жертвы войны никуда не исчезли, но изменился характер их бедствий и, соответственно, необходимой помощи. Одним из ключевых направлений стала поддержка инофонов — людей, которых война оторвала от дома, лишила корней и бросила в чуждую среду. Они сталкиваются не только с последствиями травм, но и с языковыми барьерами, культурным шоком, потерей социальных связей. При этом в своей основе они нуждаются в том же, что и раненые солдаты XIX века: в защите, заботе и простом человеческом участии.
Именно в эту сферу мне посчастливилось внести свой вклад. Я проходил стажировку в учебном центре РКК, который работает с детьми из семей инофонов. И то, что я там увидел, убедило меня: история Красного Креста не закончилась в XIX веке. Она продолжается здесь и сейчас.
Место, где становятся своими
Когда я первый раз пришёл в учебный центр, я был поражён масштабом работы. Более 120 благополучателей. За каждой цифрой — своя история, своя страна, своя потеря и своя надежда. Для этих детей центр стал не просто школой. Здесь они получают образование, но главное — здесь они находят друзей, социализируются, понимают, что они не одни.
Деятельность центра, проекты которого реализуются при поддержке президентских грантов, намного шире, чем просто обучение русскому языку, хотя язык — это, безусловно, ключ к интеграции. Здесь работают психологи, помогающие детям справиться с травмой перемещения. Работают логопеды. Проводятся экскурсии по музеям и выставкам — попытка показать детям, что новое общество богато культурно, интересно и полно возможностей.
Всё это части одной большой цели, которая выражается в коротком лозунге: «Это такие же дети». В этой фразе — вся философия работы центра. Это не благотворительность снизу вверх. Это признание того, что различий нет, что беженец из Афганистана или Сирии ничем не отличается от соседского мальчика и имеет право на нормальное детство, образование, будущее.
Мой вклад был скромным: я помогал преподавателям на уроках русского языка, математики и географии. Но этот скромный вклад открыл мне столько нового.
Я носитель персидского языка, поэтому я оказался в уникальной позиции: я понимал, через что проходят эти дети, обучаясь русскому языку как иностранному. Но даже я был удивлён: мне показали прописи, и я увидел, как глубоко в нас сидят привычки нашего родного языка. Один ребёнок написал слово «карандаш», и букву «А» изобразил как букву «م» (мим) из персидской и арабской графики. Он буквально переносил письменный язык своего детства на новый язык. Одна из основных проблем изучения русского для детей, которые хотя бы год учились в школе на родине, — избавиться от этих привычек. Мышцы памяти не отпускают.
Но было и другое наблюдение, которое поразило меня ещё больше. Дети, которые жили в России более двух лет, говорят между собой по-русски. Это было неожиданностью. В моей собственной школе, которую я посещал в нерусской среде, было совсем иначе: несмотря на все давления со стороны учителей, дети всё равно общались между собой на родном языке. Это был способ сохранить свою идентичность, свой мир. Здесь же этого не было.
Я спросил об этом специалиста по лингвистике из центра, и, исходя из её ответа, я пришел к трем выводам.
Во-первых, русский язык у большинства благополучателей ассоциируется с игрой. Они учат его не через скучные таблицы спряжений, а через игры, песни, весёлые занятия. Поэтому язык в их сознании — это не правило, которое надо соблюдать, а что-то приятное, желанное.
Во-вторых, и это важно, дети подсознательно понимают, насколько критично для их будущего знать русский язык. Это не абстрактное знание — это их шанс на нормальную жизнь в новой стране. И потому они сами призывают всех вокруг говорить с ними по-русски. Они активно выбирают интеграцию.
В-третьих, и я думаю, это самое важное, отношение к образованию исходит из семьи. Если семья смотрит на образование как на социальный лифт, как на способ улучшить жизнь, если родители верят в силу знания, то ребёнок воспринимает язык иначе: не как чужую навязку, а как свой инструмент, как «социальный клей», который соединяет его с остальным обществом. Ребёнок видит, что родители готовы начать жизнь с нуля, готовы учиться новому, и это создаёт в семье культуру, где образование — это ценность, а не обязанность.
Идеи гуманизма, рождённые в XIX веке среди крови и боли битвы при Сольферино, не умерли. Они трансформировались. Они ожили в светлых классах, в детских тетрадках, в любопытных глазах, разглядывающих современное искусство. И такая масштабная работа становится возможной, в том числе, благодаря поддержке на государственном уровне, например, посредством механизм президентских грантов.
История Красного Креста — это не музейный экспонат, не скучный параграф в учебнике истории. Это живая, пульсирующая реальность. Она продолжается каждый раз, когда ребёнок из далёкой страны, преодолев языковой барьер и страх, впервые смеётся вместе с новым другом на русском языке, который они оба выучили и полюбили. Она живет в тихой работе волонтёров, которые приходят сюда в выходные дни, в работе преподавателей, которые готовят уроки так, как будто готовят будущее, в работе психологов, которые час за часом помогают детям разобраться в своих чувствах и страхах.
Самый прочный красный крест, я теперь верю, можно поставить не на документах и не на флагах. Его можно поставить на сердцах, сделав их чуть более открытыми, чуть более способными к состраданию, чуть более человечными.
Призыв Дюнана «Tutti fratelli!», «Все братья!», звучит в XXI веке на сотнях языков по всему миру. И один из этих языков — это русский язык, который с такой жадностью, с таким чистым любопытством учат дети в стенах Российского Красного Креста. Дети, которые потеряли дом, но находят его здесь. Дети, которые такие же дети.
