“Идеология – это процесс, который совершает так называемый мыслитель, хотя и с сознанием, но с сознанием ложным. Истинные движущие силы, которые побуждают его к действию, остаются ему неизвестными, в противном случае это не было бы идеологическим процессом” – Энгельс – Марксу
Автор: Маслянистый, канал Максималист
Введение и ремарки
Настоящая статья рассматривает феномен идеологии с марксистской позиции с акцентом на проблему чрезмерной идеологизации нашего политического движения–«cosa nostra». Под этим понимается политическая деятельность в самом широком смысле: как дискурс, как практика, как революционное движение, прежде всего – как русское революционное движение.
Идеология – одно из самых истертых, но всё ещё ключевых понятий политической теории. В повседневном употреблении этим словом называют практически всё: от личных убеждений до государственной пропаганды, от доктрины до мировоззрения. Однако в марксистском анализе важно строгое и структурное понимание: идеология – это не просто совокупность взглядов, а форма ложного сознания, отражающего общественные отношения в искаженном виде.
По Энгельсу, идеология – это процесс, который «совершается с сознанием, но с сознанием ложным»: мыслитель искренне верит в свои идеи, но не осознаёт, какие реальные, материальные силы стоят за ними. Он действует в логике системы, не замечая её. Эта структура мышления не индивидуальна – она социальна. Идеология возникает из объективных условий жизни, но переживается субъектом как нечто личное и спонтанное, свободное.
Маркс подчёркивает: не сознание определяет бытие, а наоборот – бытие определяет сознание. То, как люди мыслят, чувствуют, оценивают себя и других, определяется их социальным положением в системе производства. Но как только это мышление систематизируется, оно начинает казаться естественным – в этом и заключается иллюзорный эффект идеологии.
Так в доиндустриальных обществах господство религиозного сознания объясняется не недостатком разума, а малоэффективными производительными силами и их зависимостью от стихий.В таких обществах религиозно-мифологическое мышление выступало механизмом легитимации существующего порядка. В социальной и экономической философии позднего капитализма, в свою очередь, нередко встречаются утверждения, сводящиеся к тому что капитализм существовал всегда.
Идеология, таким образом – это всегда общественный интерес, маскирующийся под истину. Она возводит частное в ранг всеобщего, временное превращает в абсолют. Идеология не ложна сама по себе, она распространяется через обыденное, привычное и неоспоримое. Это делает её особенно устойчивой.
Для Маркса и Энгельса идеология – категория критическая. Она не подлежит позитивной переоценке. Любая идеология – даже основанная на самых благородных принципах – по своей природе ложна, потому что исходит не из анализа реальных условий, а из интереса, маскирующегося под истину. Из этого и вытекал их отказ от «пролетарской идеологии». Революционное сознание должно быть научным, а не идеологическим. Научный социализм Маркса предполагает способность к критике всех форм фетишизма. Он требует не веры, а анализа. Пролетарий долженне просто противопоставить свою идеологию буржуазной. Он должен разрушить саму идеологическую форму как способ отчуждённого мышления. Сознание, подчинённое идеологии, не способно к подлинному освобождению – оно может лишь сменить господ.
Это исходная установка классического марксизма. Но уже у Ленина появляется иной, более деликатный и вместе с тем прагматичный взгляд. В «Что делать?» он утверждает, что рабочий класс не способен спонтанно выработать революционное сознание. Оно должно быть внесено извне – через политическую организацию, через теоретическую работу, через идеологическое формирование. В его работах формируется концепция революционной идеологии как инструмента мобилизации.
Ленин связывает эту идеологию с научным знанием. Она не выдумана, а построена на базе марксистской теории. Но в отличие от Маркса, для Ленина идеология – не только объект критики, но и инструмент действия. Это необходимый элемент революции – без неё не возникает партия, не складывается цель, не начинается борьба.
Идеология не просто навязывает ложные идеи – она формирует сам способ видеть, мыслить, действовать. Это не внешний набор мнений, а структура восприятия, вплетённая в язык, повседневную практику, телесную дисциплину. По Л. Альтюссеру, идеология представляет собой воображаемое отношение индивидов к их реальным условиям существования. Она не говорит нам, что думать – она уже определяет, как мы думаем.
Ключевой механизм идеологии, по Альтюссеру – интерпелляция: человек становится субъектом, когда его «окликают», и он «откликается», признавая своё место в существующем порядке. Этот акт не есть внешний приказ – он работает через признание, через принятие роли. Субъект интерпеллируется не только словами, но и через воспитание, образование, труд, дисциплину – через всю совокупность социальных институтов. Идеология действует до возникновения рефлексии: она предваряет мышление, маскируясь под здравый смысл. Её сила – в повседневной «естественности». Обычный человек не спрашивает, почему работает пять дней в неделю, почему политическая ложь стала нормой, или почему продукт его труда принадлежит не ему. Он живёт в идеологии, не осознавая этого.
Славой Жижек развивает эту линию: идеология – это не то, во что человек верит, а то, по законам чего он действует. Даже когда человек цинично осознаёт ложность идей, он продолжает участвовать в их воспроизводстве: «Я знаю, что это ложь, но всё равно…». Идеология не требует убеждённости – достаточно следовать определённым паттернам поведения. В этом кроется ещё одна причина её устойчивости: она не боится разоблачения, потому что встроена в практику. Цинизм, вместо того чтобы разрушать идеологию, становится её частью.
Дальнейший анализ в этой статье будет строиться, исходя из вышеизложенного понимания идеологии – как структуры ложного сознания (по Марксу), как механизма интерпелляции и социального подчинения (по Альтюссеру), как бессознательной формы участия и действия (по Жижеку). Мы будем исходить из того, что идеология – это не содержание, но форма: не то, что мы думаем, а как мы устроены как мыслящие и действующие субъекты.
Такое понимание радикально усиливает критический потенциал марксизма: для нас идеология не есть заблуждение, которое можно развенчать аргументом или альтернативной верой. Она есть способ отчуждённого бытия, структура социального воспроизводства. Для Маркса и Энгельса любая идеология, даже «пролетарская», – по сути ложна, поскольку скрывает материальную основу и выдаёт частное за всеобщее. Именно поэтому революционное сознание должно быть не идеологическим, а научным. Освобождение невозможно без разрушения самой формы идеологического мышления.
При этом необходимо признать одно: идеология, какой бы ложной она ни была, неистребима. Она укоренена в самой структуре общественной жизни, в повторении, в ритуале, в языке, в теле. Она не исчезает с разоблачением, не сгорает в огне критики, не аннулируется одним лишь актом сознательного отказа. Даже революционное сознание, претендующее на научность, вынуждено говорить на её языке, подвергаться её влиянию, обращаться к субъектам, уже интерпеллированным системой.
Подводя итоги: идеология – это не просто набор взглядов. Это идейная оптика, структурирующая общественные отношения и социальную реальность в сознании идеологизированного. Она изначально субъективна и связана с процессом социализации личности или группы. Каждый политический субъект неизбежно является носителем определённой системы ценностей, зачастую навязанных извне или усвоенных бессознательно. Задача марксиста и последовательного революционера – не подчиняться идеологии, а осознанно формировать её и использовать в качестве инструмента
Поэтому наш подход не может быть простым отрицанием идеологии – он должен включать в себя осознанную работу с ней, разоблачение её механизмов внутри нас самих и стратегическое использование тех её форм, которые позволяют воздействовать на массы и вести борьбу за гегемонию. Революционер не свободен от идеологии по определению – но он может не быть в ней наивен.
Политические идеологии и идеологизация
Нас не интересует идеология в самом широком смысле. В этом тексте речь идёт о политических идеологиях – то есть системах взглядов, формирующих понимание власти, субъекта, общества и его исторической перспективы. Политические идеологии бывают охранительными, реформаторскими, революционными, а также догматическими или прагматичными. Они могут как мобилизовывать, так и парализовывать – всё зависит от формы и контекста применения. Рассматривать политические идеологии вне критической теории – значит упускать их структурную функцию. Вслед за Марксом и Энгельсом нам стоит осознать: идеология – это не произвольный выбор ценностей, поэтому любая политическая доктрина, даже самая прогрессивная, подвержена риску воспроизводить ложное сознание, маскируя частный интерес под универсальный.
Традиционно политические идеологии делятся на левые и правые. Это деление восходит к Французской революции, когда в парламенте сторонники радикальных перемен сидели слева, а роялисты – справа. С тех пор соотношение сил менялось, но сама схема деления остаётся довольно удобным ориентиром. Хотя развитие социальной философии, истории, экономики и других гуманитарных наук с начала эпохи Просвещения и вплоть до наших дней породило множество различных оптик, лево-правое деление никуда не исчезло с конца XVIII века.
С точки зрения диалектического материализма любая идеология – даже прогрессивная – остаётся формой ложного сознания. Однако это не означает, что она однозначно вредна: идеология может служить как средством политической мобилизации, так и инструментом мистификации. Одно и то же знание может как разоблачать эксплуатацию, так и скрывать её под моральными или эстетическими формами.
Исторически в левом спектре выделяются три основных типа идеологий:
Реформистские – представлены разнообразными формами социал-демократии. В России данный тип идеологии постулирует борьбу за экологию, абстрактную демократию и улучшение условий жизни, безусловно доминируя в публичном левом поле. Он остаётся в легальных рамках буржуазной политики, но даже при сохранении классовой ориентированности не способен к уничтожению текущего строя общества.
Революционные – марксистские, маоистские, анархо-коммунистические и прочие радикальные направления, которые ориентированы на разрыв существующего порядка, организацию масс и установление иного общественного строя. В настоящий момент они либо разгромлены, маргинализированы, находятся в подполье, либо выродились в реформистские и охранительские.
Охранительские – используют условно-левую риторику и символику для защиты существующего на территории Российской Федерации режима. В настоящий момент представлены социал-шовинистами и социал-патриотами различных мастей.
Рассматривая современное левое поле, мы наблюдаем постоянный процесс идеологизации. Мы видим, что из марксизма, из его научной базы вырастают вторичные идеологические конструкции, защищающие интересы российской крупной буржуазии. Аналогичные процессы происходят и в правом лагере: современное российское государство крайне успешно работает в идеологическом поле, вшивая в нарратив как левый, так и правый дискурсы. Процесс идеологизации позволяет гегемонам адаптировать под себя любую риторику – левую, правую, даже антисистемную и антисемитскую. Здесь срабатывает логика Жижека: неважно, веришь ты или нет – ты участвуешь. Идеология продолжает функционировать даже в условиях всеобщего цинизма, потому что встроена в саму ткань общества.
Идеологизация – это процесс превращения частных интересов в универсальные мнимые истины. Экономические и политические цели определённой группы маскируются абстрактными категориями: «права человека», «демократия», «патриотизм», «традиция». Так, к примеру, войны США подаются как защита демократии, а наёмный труд при капитализме – как свободное проявление воли субъекта, несмотря на постоянное экономическое, а порой и физическое принуждение к продаже своей рабочей силы.
Идеология как динамический, воспроизводящийся процесс проявляет себя через конкретные материальные структуры: СМИ, систему образования, массовую культуру. В идеологизации можно выделить три фазы:
- Кристаллизация: идеи формулируются внутри субъекта в ответ на его социальные условия.
- Внедрение: идеи распространяются, закрепляются в культуре, медиа, законодательстве.
- Натурализация: идеи начинают восприниматься как «естественные», как «здравый смысл».
Структурно идеология складывается из нескольких взаимосвязанных компонентов:
Моральное ядро – эмоционально окрашенные ценности и интуиции. Совокупность этических представлений и ценностных ориентаций, из которых произрастают остальные части оптики. Грубо говоря, это то, что ощущается человеком как «правильное» и не требующее рационального обоснования. Любая идеология апеллирует прежде всего к этим моральным истинам, превращая их в идентичность и нормативные принципы. Сознание, находящееся в процессе идеологии – это эмоционально защищённое сознание, ведь идеологию невозможно преодолеть или нейтрализовать, не изменив вместе с ней эмоциональные интуиции объекта.
Онтология – картина мира, представление о том, как устроен мир. Онтология каждой идеологии привязана в основном к социальному происхождению носителей, условиям их существования. Все события внешнего мира в обязательном порядке проходят через онтологическую призму и либо находят себе место в картине мира, либо отторгаются.
Антропология – это образ человека, представление о его природе и сущности. Место, которое люди занимают в мире, состояние, к которому они должны стремиться, чем и кем мы должны быть и в каком качестве выступать.
Связанные проблемы
Идеология, будучи системой взглядов, обладает одним важным свойством – она структурирует мышление. Вместо опоры на конкретный анализ положения дел субъект, мыслящий с идеологических позиций, воспринимает окружающий мир через готовую призму символов и моральных категорий, подчинён ей и не способен выйти за рамки, заданные его идеологической парадигмой. Он перестаёт видеть противника как он есть, игнорирует изменения обстановки и интерпретирует все новые явления сугубо через старые, зачастую устаревшие схемы. Даже если схема не работает, идеологизированный субъект остаётся ей верен – не потому что она полезна, а потому что она «правильна».
Второй важный момент – субъективный характер любой идеологии. Она всегда пронизана опытом, интересами и проблемами конкретной социальной группы, но при этом подаёт себя как универсальную, общеобязательную истину. На деле это означает, что внутри идеологических движений постоянно происходит борьба не за точность анализа или эффективность действия, а за абстрактную «истинную позицию». Конкуренция идей и теорий сводится к конкуренции идентичностей. Субъективная позиция, замаскированная под теорию, становится догмой, а любое отклонение – предательством. Претензия на объективность парадоксальным образом делает мышление менее критичным и более уязвимым к ошибкам. Мы можем лицезреть то, как в левом дискурсе это оборачивается сектанством, раскольничеством и утратой даже мнимого, формального единства. Все мы знакомы с двумя главными традициями российского левого движения – «троцкистами» и «сталинистами», не раз мы наблюдали их бесконечные споры. Оба лагеря апеллируют к марксистской традиции, оба лагеря претендуют на научность и историчность, но на деле речь идёт не столько о разнице в стратегических оценках тенденций внутри ВКП(б) первой половины двадцатого века, сколько об их различающейся политической идентичности. Условный сталинист – носитель ностальгического или охранительского сознания, основанного на переживании утраченного «порядка» и «величия»; условный троцкист – носитель утопистско-интеллектуалистского сознания, основанного на вере в преданную гнусными бюрократами революцию и в интеллектуальное превосходство собственной традиции. На памяти автора ни один представитель этих лагерей, даже находясь в дружеских отношениях с другим, не пытался найти общие основания или рабочие решения, вместо этого занимаясь ритуальной, практически религиозной идентификацией врага (сталинист – бюрократ, троцкист – предатель и т.п.).
В обоих случаях субъективный идеологический опыт подменяет собой анализ, в обоих случаях политическая практика марксизма вырождается во взаимное разоблачение, абсолютно безвредное, безобидное и не несущее никакой пользы делу классовой борьбы и революции, которому на словах себя посвятили эти двое «марксистов».
Из этой борьбы за правильную веру вытекает следующая проблема – идеологический перфекционизм. Речь идёт уже не просто о лояльности идее, а о стремлении к окружению себя исключительно теми, кто полностью и без оговорок разделяет твою систему взглядов. Это постоянный поиск «своих» – идеологически безупречных, терминологически точных, исторически осведомлённых. В таком контексте любое несовпадение – в оценке событий, в формулировке, в акцентах – воспринимается как сигнал тревоги. Политическая практика подменяется фильтрацией, социальная динамика – отбраковкой, а единство – ритуалом взаимного заверения в ортодоксии. Вместо того чтобы искать формы тактического взаимодействия, участники вовлекаются в перманентную чистку рядов. Любая стратегия, не укладывающаяся в их идеологическую матрицу, моментально получает клеймо. А в условиях диктатуры, где особенно важны живая гибкость и готовность к действию, начинается внутреннее вымораживание. Идеология становится не оружием политического активиста, а его тюрьмой: будучи её рабом, он сохраняет моральную правоту, но утрачивает возможность изменить ход событий.
Решение проблемы
Идеология не может быть устранена полностью, ведь один из самых главных её парадоксов, как метко подметил Энгельс – в том, что идеологизированный субъект уверен, что действует осмысленно, что его действия и мысли логичны и нравственны, при том не осознавая, что его мышление опосредованно социальными условиями, культурой и пропагандой. Даже самый научный марксист, самый объективный материалист, сам того не осознавая, будет носителем идеологической ценностной системы. Но её гегемония в левом движении, её превращение в самоцель, в символический ритуал – это одна из главных проблем cosa nostra, которое должно стать действительным революционным движением России. Эту проблему можно и нужно преодолевать. Предложение автора состоит не в том, чтобы «быть вне идеологии», а в том, чтобы производить её, использовать осознанно, инструментально, подчинённо задачам, а не наоборот. На смену пассивному воспроизведению идеологем должна прийти политическая практика, руководимая трезвым анализом и направленная на изменение реальности, а не на поддержание идентичности и почёсывание детских психологических травм.
Автор предлагает три условия для преодоления идеологического кризиса: прагматизм, научность и плюрализм.
Прагматизм
Первый шаг – это отказ от символической логики в пользу логики действия. Мы оцениваем высказывания, решения или фигуры не по признаку того, насколько они «соответствуют идеологической чистоте», а по тому, что они реально дают в борьбе. Любое высказывание, любое вмешательство, любая тактика может быть оправдана – если она изменяет реальное соотношение сил в пользу пролетариата и революционного проекта. В противном случае, как бы радикально и «верно» оно ни звучало, оно бесполезно или вредно.
Прагматизм здесь – это не компромисс с системой, а осознанное использование любых ресурсов, которые можно обратить против неё. Это умение действовать в сложной обстановке, с разными людьми, в условиях неполного знания, неопределённости и риска. Мы признаём: реальная политика всегда полна противоречий, успех требует гибкости, а не слепой верности идеологической линейке. Врагом cosa nostra является не только оппортунист, но и догматик, неспособный принять изменившиеся условия. Прагматизм требует тактического мышления. Враг может быть вчерашним союзником, а союзник – временным попутчиком. Цель не в том, чтобы остаться «чистым» – цель в том, чтобы приблизить слом господствующего порядка: развить политическое сознание, накопить силу и нанести удар. Всё остальное должно лишь служить этой цели.
Научность
Второе условие – возвращение к научному подходу, прежде всего – к материалистическому анализу. Под этим понимается не культ «научности» в академическом смысле, а практическое научное мышление, способное вскрывать реальные причины процессов, а не довольствоваться внешней видимостью. Это то, что лежит в истинной основе марксистского метода: выявление противоречий, определение классовых интересов, анализ баланса сил, изучение исторической динамики. Научное мышление – это мышление аналитическое, а не оценочное, критическое, а не нормативное. Оно не ищет «правильных» взглядов, а изучает обстановку, чтобы ударить точнее. Оно не подменяет действительность схемой, а корректирует схему в соответствии с развитием действительности. И самое главное – оно не боится ошибок: в отличие от идеологии, которая вытесняет неугодные факты, наука включает их в пересмотр своих оснований.
Научное мышление – это наш ответ собственной зашоренности, лекарство от идеологической горячки. Оно позволяет видеть структуру под поверхностью, движение за формой, интерес за лозунгом. Оно разрушает привычные символы и показывает, где и как действует власть. Да, это неудобный подход – он не даёт готовых ответов, он требует труда, проверки гипотез, отказа от привычного. Но только он позволяет вырваться из круга повторяющихся поражений, в которых проигрыш интерпретируется как подтверждение «предательства» или «недостаточной решимости».
Плюрализм
Третье условие – это признание идеологического плюрализма в рамках cosa nostra. Речь идёт не о примирении с откровенно соглашательской позицией или об отказе от личных убеждений. Речь идет о переходе от идеологической изоляции к организационной рациональности. Мы должны признать: не существует и не может существовать «чистой», теоретически однородной революционной среды. В реальной политической практике всегда присутствует разнообразие идеологических установок, школ, систем понятий и теоретических опор. Это не изъян, а ресурс – при условии, что различие не разобщает, а дисциплинирует.
Идеологический плюрализм – это не отказ от убеждений, а отказ от их фетишизации. Он требует способности взаимодействовать с теми, кто мыслит другими терминами, опирается на другие тексты, выстраивает иной нарратив, но при этом готов к координации, стремясь к той же цели. Такой плюрализм – это не уступка, а форма зрелой политической дисциплины, основанной не на единомыслии, а на общей стратегии. Он позволяет строить широкий и теоретически разнородный фронт, не превращаясь ни в идеологическую кашу, ни в замкнутую догматическую секту.
Признание идеологического плюрализма делает возможным открытую теоретическую борьбу как внутри, так и вовне без разрушения организационного единства, позволяет не только спорить, но и сотрудничать, выносить разногласия на поверхность, не разрывая связи. Это ключ к выходу из гетто идейного пуританства и возвращению в поле живой, противоречивой, но эффективной политики.
