В начале XX века национализм был как искра в пороховой бочке — он зажигался от негодования простых людей, уставших от эксплуатации и безликого капитала, что стирал границы между народами. Французские интеллектуалы и активисты, такие как Жорж Валуа, видели в нем способ объединить рабочие кулаки с патриотическими сердцами, чтобы свергнуть космополитических магнатов, диктующих правила из своих парижских кабинетов. Но к XXI веку эта идея выцвела, превратившись в инструмент для тех же элит, которые теперь маскируют свои интересы под народный гнев против “глобалистов”. Проблема в том, что национализм эволюционировал от революционного вызова системе к удобной ширме для корпоративных манипуляций, где популизм стал не криком угнетенных, а эхом рекламных слоганов.
Тезис этой статьи прост: трансформация национализма от антикапиталистического бунта к корпоративному популизму отражает не естественную эволюцию идей, а их захват власть имущими. Мы разберем, как ранние формы национализма питались социальными корнями, затем потеряли импульс после 1945 года, адаптировались к глобализации и, наконец, слились с интеллектуальными течениями вроде “Темного Просвещения”. В итоге увидим, является ли современный национализм подлинным сопротивлением или симулякром, ведущим к деградации.
Авторы: Г.Я. Шпрее, при редактуре А-Н Сергеева
Глава 1. Национализм раннего XX века: от Валуа до неосоциалистов
Жорж Валуа, бывший анархо-синдикалист, в 1920-х годах бродил по парижским улицам с идеей, что казалась утопией: слить красные флаги рабочих с трехцветными знаменами Франции. Его концепция “национального синдикализма” предлагала объединить левую экономику — с ее акцентом на коллективное владение средствами производства — с национальной идентичностью, чтобы создать государство, где рабочие корпорации станут основой общества. Валуа черпал вдохновение у Жоржа Сореля, видя в насилии и мифах инструмент для пробуждения масс против буржуазии. Это было не просто теорией: в 1925 году он основал партию “Фаланга”, привлекая ветеранов войны и разочарованных социалистов, обещая революцию, где нация защитит трудящихся от иностранного капитала.
К 1930-м годам эта идея эхом отозвалась в неосоциалистическом движении Франции. Марсель Деа, бывший социалист, и Адриен Марке отвергли ортодоксальный марксизм, считая его слишком интернациональным. Они предлагали синтез: социализм, но с национальным уклоном, где государство организует экономику вокруг “порядка, авторитета и нации”. Деа в своей газете “La Vie Socialiste” агитировал за планирование экономики, вдохновленное итальянским фашизмом, но с левым акцентом — чтобы защитить французских рабочих от иммигрантов и еврейских банкиров. Марке, мэр Бордо, реализовывал это на практике, вводя муниципальные программы, где национальная солидарность заменяла классовую борьбу.
Антикапиталистический характер раннего национализма коренился в критике “космополитического капитала”. Валуа обвинял международные банки в разорении Франции, видя в них угрозу национальному суверенитету. Это перекликалось с идеями Сореля о “пролетарском национализме”, где капитализм изображался как паразит, питающийся на теле нации. Например, во время экономического кризиса 1920-х, националисты вроде Валуа указывали на Версальский договор как на инструмент англо-американских финансистов, которые душат французскую промышленность. Такая риторика привлекала рабочих, видевших в национализме щит от безработицы и инфляции.
Социальные корни этих движений уходили в массы: ветераны Первой мировой, мелкие буржуа и пролетариат, разочарованные республикой. “Фаланга” Валуа набирала сторонников среди фабричных рабочих Парижа, обещая синдикаты как альтернативу профсоюзам. Неосоциалисты Деа привлекали молодежь из СФИО (Французской секции Рабочего Интернационала), уставшую от пассивности партии. К 1933 году неосоциалисты отделились, создав Социалистическую партию Франции, с базой в промышленных районах, где антикапитализм смешивался с ксенофобией.
Но эти движения не были монолитом. Валуа позже отверг фашизм, присоединившись к Сопротивлению, где погиб в Берген-Бельзене. Деа, напротив, скатился к коллаборационизму с нацистами, основав Национальное народное объединение. Это показывало хрупкость синтеза: национализм мог быть как освободительным, так и авторитарным.
Массовая база до 1945 года опиралась на кризисы: Великая депрессия усилила антикапиталистические настроения. В Бельгии неосоциалисты вроде Хендрика де Мана предлагали “план де Мана” — национальный социализм против безработицы, привлекая 20% избирателей. Но война дискредитировала эти идеи, связав их с фашизмом, хотя во многом постарались и сами активисты. Часть из них стала антифашистами, а другая осталась на стороне фашистских режимов.
В итоге, ранний национализм был подлинным вызовом элитам, рожденным из социальных корней, но его гибкость сделала его уязвимым для манипуляций, а в конечном итоге превратился в жупел и ужас нацизма.
Глава 2. Водораздел 1945 года: национализм в эпоху деколонизации и Холодной войны
После краха фашизма в 1945 году национализм в Европе потерял блеск, став синонимом зла. Нюрнбергский процесс, где нацистских лидеров судили за преступления против человечности, заклеймил националистическую риторику как путь к геноциду. Прокуроры, ссылаясь на свидетельства выживших, показывали, как “национальный социализм” Гитлера превратил патриотизм в машину смерти. Это дискредитировало не только крайние формы, но и умеренные — французские неосоциалисты вроде Деа были казнены или осуждены как коллаборационисты.
Однако парадокс деколонизации вернул национализму роль освободителя в “третьем мире”. В Индии Джавахарлал Неру использовал его для борьбы с британским империализмом, создав независимое государство в 1947 году. В Алжире Фронт национального освобождения под руководством Ахмеда Бен Беллы превратил национализм в оружие против французского колониализма, где алжирцы видели в нем путь к самоопределению. Это была ирония: то, что в Европе ассоциировалось с угнетением, в Африке и Азии стало символом сопротивления.
Европейский национализм трансформировался от революционной к оборонительной риторике. Вместо свержения капитала, он стал щитом против “иностранного вторжения”. В Британии послевоенные националисты вроде Освальда Мосли фокусировались на иммиграции, видя в ней угрозу идентичности. Это отражало сдвиг: национализм ушел в оборону, защищая “национальное наследие” от глобальных изменений.
Биполярный мир Холодной войны встроил национальные движения в логику блоков. В Восточной Европе коммунистические режимы, как в Польше под Владиславом Гомулкой, смешивали национализм с социализмом, чтобы противостоять советскому доминированию — “национальный коммунизм” стал инструментом сопротивления. На Западе националисты интегрировались в НАТО, где антикоммунизм маскировал их идеи.
Деколонизация создала новые нации, но с парадоксом: лидеры вроде Кваме Нкрумы в Гане использовали национализм для единства, но часто скатывались к авторитаризму. В Индонезии Сукарно провозгласил “направляемую демократию”, где национализм оправдывал репрессии.
В Европе оборонительная риторика усилилась с миграцией: во Франции Жан-Мари Ле Пен в 1972 году основал Национальный фронт, фокусируясь на “французском приоритете”. Это был сдвиг от антикапитализма к культурной защите.
Холодная война усилила это: в США маккартизм использовал национализм против “коммунистической угрозы”, интегрируя его в капиталистический блок. Национализм стал инструментом элит для контроля масс.
В итоге, 1945 год стал водоразделом: национализм выжил, но потерял революционный импульс, адаптируясь к новым реалиям.
Глава 3. Корпорации как новые акторы: национализм в эпоху глобализации
Смена экономической парадигмы в конце XX века кардинально трансформировала политический ландшафт, превратив традиционную критику капитала в атаку на «глобализм». Национализм, словно хамелеон, продемонстрировал удивительную способность к адаптации: вместо прямой борьбы с банкирами и финансовой олигархией, он переориентировался на обвинение транснациональных корпораций в потере рабочих мест и размывании национальной идентичности.
В 1990-х годах, после падения Берлинской стены и краха социалистического блока, либеральный капитализм торжествовал безоговорочную победу. Однако этот триумф породил мощную обратную реакцию — националистические движения увидели в глобализации экзистенциальную угрозу национальному суверенитету. Парадоксально, но именно в этот момент началось тесное сращивание корпоративных интересов с популистской риторикой, создавая новую гибридную форму политической мобилизации.
Транснациональные корпорации играют ключевую, но тщательно скрываемую роль в формировании современных популистских повесток. Они систематически финансируют политические движения, искусно маскируя свои корыстные интересы под народный гнев и патриотическую риторику. Классическим примером такой стратегии стало спонсирование братьями Кох движения Tea Party в США, где публичная критика реформ Обамы в сфере здравоохранения эффективно скрывала лоббирование за дерегуляцию нефтяной промышленности и снижение экологических стандартов.
Эта модель оказалась настолько успешной, что была тиражирована по всему миру. Корпорации научились использовать народное недовольство как прикрытие для продвижения антирегуляторной повестки, превращая социальную фрустрацию в политический капитал для собственного обогащения.
Искусственное создание «народных» движений (имитация низовой активности, astroturfing) превратилось в изощренный инструмент манипуляции национальной идентичностью и общественным мнением. Корпорации нанимают специализированные ПР-фирмы и политические консалтинговые агентства для симуляции низовых кампаний, создавая иллюзию массовой поддержки своих инициатив.
В Европе табачный гигант «Филип Моррис» (Philip Morris) финансировал многочисленные антиевропейские группы, умело изображая Брюссель как угрозу «национальному суверенитету» и традиционным ценностям, чтобы ослабить антитабачное законодательство и защитить свои прибыли. Эта стратегия демонстрирует, как корпоративные интересы могут быть замаскированы под борьбу за национальную независимость.
Движение «Чайная партия» (Tea Party), возникшее в 2009 году как якобы спонтанный протест против повышения налогов, в действительности было тщательно спроектировано и профинансировано миллиардерами вроде Дэвида Коха. Их популистская риторика — «вернуть Америку американцам» — нашла мощный отклик и была адаптирована европейскими правопопулистскими партиями, такими как «Альтернатива для Германии» (Alternative für Deutschland), где критика мигрантов эффективно маскирует корпоративные интересы в дерегуляции экономики.
В Италии партия «Лига Севера» (Lega Nord) под руководством Маттео Сальвини продемонстрировала впечатляющую эволюцию от регионального сепаратизма к общенациональному популизму, получая щедрую поддержку от бизнес-кругов, недовольных жестким европейским регулированием. Популизм здесь стал удобным инструментом для лоббирования снижения налогов на капитал и ослабления экологических норм.
Во Франции «Национальное объединение» (Rassemblement National) Марин Ле Пен мастерски использует антиглобалистскую риторику, одновременно тесно сотрудничая с корпорациями, лоббирующими выход Франции из еврозоны. Этот альянс наглядно демонстрирует, как современный национализм трансформировался в форму корпоративного популизма.
Процессы экономической глобализации, включая массовый перенос производства в Китай и другие страны с дешевой рабочей силой, создали благодатную почву для националистической мобилизации. Политические элиты научились искусно использовать народное недовольство последствиями деиндустриализации, направляя гнев против абстрактных «глобалистов», но одновременно отвлекая внимание от конкретных внутренних проблем и структурных недостатков экономической системы.
В Великобритании кампания за Brexit, щедро финансируемая влиятельными хедж-фондами, обещала избирателям «вернуть контроль» над страной. Однако в реальности выход из Европейского союза принес основные выгоды финансовым спекулянтам, которые заработали миллиарды на валютных колебаниях и политической нестабильности.
В итоге, транснациональные корпорации успешно превратили национализм в эффективный инструмент социального контроля и политической манипуляции. Современный популизм создает иллюзию народного сопротивления и борьбы против системы, но в действительности служит укреплению позиций экономических элит. Эта трансформация представляет собой один из наиболее циничных примеров присвоения народного протеста в интересах капитала, где социальная фрустрация превращается в политический ресурс для дальнейшего обогащения привилегированных групп.
Глава 4. Темное Просвещение и интеллектуальная легитимация
Генеалогия “Темного Просвещения” уходит корнями в философские традиции, где Фридрих Ницше, этот мятежный мыслитель из XIX века, первым бросил вызов “рабской морали” христианства, видя в эгалитаризме упадок воли к власти — той первозданной силы, что толкает человечество вперед, а не в цепях равенства. Ницше писал о сверхчеловеке, который преодолеет мораль слабых, и эта идея эхом отозвалась в XX веке у Карла Шмитта, немецкого юриста и теоретика, который в 1920-х годах ввел понятие “друга-врага” как сути политики: демократия, по Шмитту, — это всего лишь маска для неизбежных конфликтов, где сильные должны править без иллюзий консенсуса.
К XXI веку эти нити сплелись в “Темное Просвещение” (Dark Enlightenment), движение, основанное Кертисом Ярвином под псевдонимом Mencius Moldbug в конце 2000-х годов, а затем развитое и получившее свое название от британского философа Ника Ланда. Ярвин, бывший программист из Кремниевой долины, заложил основы этой идеологии в своем блоге “Unqualified Reservations”, критикуя демократию как “вирус”, который заражает общество хаосом, и предлагая “неокамерализм” — систему, где государство управляется как корпорация с CEO во главе, без иллюзий равенства.
Ник Ланд, бывший профессор философии Уорикского университета, развил эти идеи в начале 2010-х годов, введя термин “Dark Enlightenment” в своих эссе, где он предложил радикальный антипрогрессивизм: Просвещение с его мечтами о разуме и равенстве — фатальная ошибка, ведущая к деградации общества. Опираясь на работы Шмитта и Ницше, Ланд предложил не возврат к традиционным формам правления, а футуристический разрыв с гуманистической цивилизацией — “ускорение” технологического хаоса как путь к новой эре постчеловеческого мира, где элиты правят через алгоритмы.
В отличие от классического реакционизма, жаждущего возврата к феодализму или монархии, “Темное Просвещение” представляет собой технологически ориентированную антидемократическую философию. Ланд черпает вдохновение из хайдеггеровского “конца философии”, развивая концепцию “катастрофического взрыва интеллекта”, где искусственный интеллект и неограниченный капитализм ускоряют конец гуманизма.
Кертис Ярвин, основатель движения, начал формулировать основы неореакционной идеологии в конце 2000-х годов, развивая концепцию “формализма” — где власть должна быть абсолютной и прозрачной, как код в программном обеспечении. Ярвин выступает за “революцию бабочки”, “полную перезагрузку” правительства США, осуществляемую путем “предоставления абсолютного суверенитета единой организации”.
Питер Тиль, венчурный капиталист и соучредитель PayPal, стал одним из наиболее влиятельных сторонников идей неореакции в технологическом сообществе. Его инвестиции в компании вроде Palantir Technologies отражают видение технологий как инструмента элитного контроля.
Project 2025 представляет собой федеральную политическую повестку и план радикальной реструктуризации исполнительной власти, созданный бывшими чиновниками администрации Трампа в партнерстве с Heritage Foundation. Хотя прямая связь между Project 2025 и идеологией “Темного Просвещения” не является официальной, многие критики видят пересечения в антидемократических тенденциях и стремлении к централизации власти.
Влияние неореакционных идей на некоторых представителей технологической элиты стало особенно заметно в период второй администрации Трампа. Фигуры вроде Дж.Д. Вэнса, который публично цитировал некоторые идеи, связанные с критикой современной демократии, демонстрируют, как эти философские концепции проникают в политический мейнстрим.
Связь технологического акселерационизма с авторитарными идеями лежит в видении Ланда, где капитализм и ИИ ускоряют “сингулярность”, приводящую к новым формам элитных иерархий. В отличие от левого акселерационизма, который стремится использовать технологии для социальной справедливости, правый вариант рассматривает ускорение как инструмент для разрушения эгалитарных институтов.
Этот синтез приводит к концепции “технократического авторитаризма”, где технологии становятся инструментом элитного контроля, отвергая демократические процессы в пользу вычислительно обоснованных иерархий. Критики указывают на потенциальные риски такого подхода, где человеческие ценности подчиняются технологической эффективности.
Интернет сыграл ключевую роль в распространении неореакционных идей. Блоги вроде “Xenosystems” Ланда и “Unqualified Reservations” Ярвина стали центрами для NRx (неореакционного) сообщества, где идеи циркулировали в специализированных онлайн-пространствах. Платформы вроде Twitter (ныне X), Reddit и специализированные форумы способствовали формированию “цифровых воображаемых сообществ”, где эти нарративы получали развитие и усиление.
Мем-культура и вирусное распространение контента превратили некоторые философские концепции в упрощенные, но влиятельные идеологические конструкты. Алгоритмы социальных сетей, усиливающие поляризацию, способствовали более быстрому распространению радикальных идей по сравнению с умеренными позициями.
Критики указывают на растущее влияние антидемократической философии “Темного Просвещения” среди технологических и политических элит США и потенциальные последствия этого влияния. Исследователи предупреждают, что акселерационистские идеи могут сводить человечество к процессам максимизации технологической эффективности, игнорируя этические и гуманистические ценности.
Неореакционная критика демократии представляет эгалитаризм как угрозу “естественным иерархиям”, позиционируя равенство как деструктивную силу, ведущую к общественной деградации. Это мировоззрение становится интеллектуальной базой для легитимации авторитарных тенденций под видом рациональности и технологического прогресса.
“Темное Просвещение” как неореакционное движение представляет антидемократическую, антиэгалитарную философию, которая в эпоху институционального недоверия и политического разочарования находит все больше слушателей. Движение предоставляет интеллектуальный фундамент для элитистского подхода к управлению, где технологии становятся инструментом поддержания власти, а не демократизации общества.
В современном контексте эти идеи выходят за рамки академических дискуссий, потенциально влияя на политические и экономические решения, формирующие будущее технологического развития и общественного устройства. Понимание генеалогии и логики “Темного Просвещения” становится критически важным для осмысления современных вызовов демократии в эпоху цифровых технологий.
Глава 5. Современный национализм: симулякр или подлинное движение?
Современная политическая арена демонстрирует поразительную метаморфозу национализма — от подлинного движения начала XX века до изощренного инструмента элитного манипулирования. Сравнительный анализ аутентичности показывает драматический разрыв между ранним национализмом, как у Жоржа Валуа, который был укоренен в социальных корнях и питался антикапиталистическим бунтом масс против элит, и современным популизмом, который все чаще представляет собой симулякр подлинного сопротивления.
Ранний национализм был живым организмом социального протеста, органично вырастающим из народных масс, страдающих от экономического угнетения. Сегодняшний популизм, напротив, использует национализм как вертикальный фрейм суверенитета, эффектно противопоставляющий “народ” “элитам”, но тщательно избегая подлинной экономической трансформации. Это политический театр, где декорации революции маскируют консервацию статус-кво.
В Европе националистический популизм Виктора Орбана в Венгрии мастерски сочетает антииммигрантскую риторику с цивилизационным месседжем, где “христианская Европа” выступает священным щитом против зловещих “глобалистов”. Однако эта патетическая риторика лишь маскирует циничную коррупцию элит, которые под прикрытием защиты национальных ценностей методично разграбляют государственные ресурсы.
Нативистский популизм в США, воплощенный в феномене Трампа, фокусируется на политике белой идентичности, кардинально отличаясь от раннего национализма тем, что сознательно игнорирует классовую борьбу в пользу культурных войн. Это стратегическое перенаправление гнева масс с экономических причин их бедствий на культурные символы и этнические “угрозы”.
Интенсивность популистского национализма варьируется в зависимости от политической конъюнктуры: правый популизм гипертрофированно подчеркивает иммиграционную “угрозу”, левый — экономическое неравенство, но оба используют национализм как горизонтальный фрейм, противопоставляющий “нас” “им”. Это создает иллюзию единства при сохранении фундаментального раскола.
В отличие от подлинного раннего национализма, который мог служить демократизации общества, современный популизм часто угрожает самим основам демократии, планомерно удушая институты, когда популисты захватывают власть. Исполняемая подлинность в популизме легитимизирует язык ненависти и постправду, превращая национализм в симулякр подлинного сопротивления.
Социальные сети и алгоритмы кардинально трансформируют процесс формирования политической идентичности, создавая “пузыри фильтров”, где контент методично усиливает существующие предубеждения, катализируя социальную поляризацию. Рекомендательные алгоритмы Facebook и других платформ продвигают контент, идеально совпадающий с существующими убеждениями пользователей, создавая герметичные камеры эха и взрывоопасно усиливая политику идентичности.
В современных политических кампаниях алгоритмы активно формируют общественное мнение, усиливая как мобилизацию, так и экстремизм. Это радикально меняет политическую динамику: социальные медиа создают иллюзию коллективной идентичности, но алгоритмическое смещение к поляризации превращает саму идентичность в товар, который можно продать и купить.
В современном Китае национализм цинично используется для поддержания социальной сплоченности и легитимности режима, систематически исключая национальные меньшинства. В Венгрии Орбан виртуозно использует его для прикрытия коррупции, умело разделяя классы ложными культурными противоречиями.
Однако национализм сохраняет потенциал подлинного сопротивления: в Ираке против сектантского раскола, или как гражданский национализм для прекращения этнических конфликтов. В авторитарных режимах он становится отточенным инструментом страха и дезинформации, но в руках угнетенных может стать оружием освобождения.
Будущее национализма балансирует между двумя сценариями. Первый — движение к новому синтезу, как в левом популизме Шанталь Муфф, комбинирующем национальную идентичность с социализмом против неолиберального капитализма. Второй — дальнейшая деградация в фрагментацию, где национальная идентичность окончательно превращается в товар.
Климатические изменения могут катализировать национализм как форму сопротивления экологической деградации, но элиты неизбежно попытаются использовать его для усиления контроля. Глобальные кризисы, подобные пандемии COVID-19, способны привести как к плодотворному синтезу цивилизационизма и популизма, так и к деструктивной деградации в изоляционизм.
В цифровую эпоху алгоритмы подталкивают к деградации, но народные движения все еще могут возродить подлинный национализм, если сумеют вернуть ему социальные корни.
В корпоративном мире национализм принимает два диаметрально противоположных вида. С одной стороны, это инструмент мобилизации масс для освобождения от оков глобализма — когда национальная идея служит сопротивлению транснациональному капиталу и восстановлению народного суверенитета над экономикой. С другой стороны — это попытка еще глубже закрепостить массы в рамках национальных границ, подчинив их интересам ограниченной клики корпораций, которые используют патриотическую риторику для легитимации собственного господства.
Трансформация национализма от революционной силы к популистскому симулякру ярко демонстрирует его захват элитами. Перспективы развития остаются мрачными: без критического осмысления и возвращения к социальным корням национализм продолжит деградировать в утонченный инструмент контроля. Но если угнетенные массы сумеют вернуть ему первоначальное содержание — борьбу за социальную справедливость и экономическое освобождение — возможен подлинный ренессанс национальной идеи.
В противном случае, как пророчески предупреждал Славой Жижек, это приведет к торжеству “капитализма с азиатскими ценностями” — авторитарному миру технологического надзора без свободы, где национализм станет лишь декорацией для глобального корпоративного деспотизма.
Однако подлинный национализм XXI века должен быть переосмыслен не как изоляционистская идеология исключения лишь одной группы, но как объединительная сила, способная слить разрозненные народы в единую, но многогранную общность. Это национализм синтеза, где различные этнические группы, культуры и традиции не растворяются в унифицирующем котле, а образуют богатую мозаику взаимообогащающих идентичностей. Такой национализм черпает силу из культурного многообразия, исторического опыта всех составляющих его народов и формирует новый гражданский консенсус на основе общих социально-экономических интересов, а не мифологизированной этнической “чистоты”. Иными словами, это логическое развитие интернационализма и изоляционизма как защиты от корпоративных глобалистских боссов.
Именно в этом переосмыслении кроется ключ к возрождению национализма как инструмента сопротивления корпоративной деградации. Вместо искусственного противопоставления “своих” и “чужих” по этническому или религиозному признаку, новый национализм должен вернуться к своим классовым корням — к пониманию того, что подлинное разделение проходит не по линии расы или вероисповедания, а по социально-экономическому положению. Только восстановив примат классовой солидарности над культурными войнами, национализм сможет стать тем, чем он был изначально задуман — оружием угнетенных против угнетателей, инструментом социальной справедливости, а не ширмой для сохранения власти элит.
Список литературы
Anderson, B. (1983). Imagined Communities: Reflections on the Origin and Spread of Nationalism. Verso.
Brubaker, R. (1996). Nationalism Reframed: Nationhood and the National Question in the New Europe. Cambridge University Press.
Brown, W. (2015). Undoing the Demos: Neoliberalism’s Stealth Revolution. Zone Books.
De Man, H. (1933). Le Plan du Travail. Parti Ouvrier Belge.
Dea, M. (1930-1933). Speeches and articles in La Vie Socialiste.
Fraser, N. (2022). Cannibal Capitalism: How Our System Is Devouring Democracy, Care, and the Planet—and What We Can Do About It. Verso.
Gellner, E. (1983). Nations and Nationalism. Cornell University Press.
Land, N. (2012). The Dark Enlightenment. Blog post on The Dark Enlightenment.
Marquet, A. (1930s). Municipal programs and writings on national socialism.
Pew Research Center. (Various years). Reports on electoral bases of populist movements.
Transparency International. (Various years). Reports on financing of nationalist organizations.
Valois, G. (1925). Le Faisceau. Parti Faisceau.
Žižek, S. (1989). The Sublime Object of Ideology. Verso.
European Social Survey. (Various rounds). Data on populist voter bases.
OpenSecrets.org. (Various years). Analyses of corporate links to political movements.
Yarvin, C. (2008). An Open Letter to Open-Minded Progressives. Unqualified Reservations blog.
