Роза Люксембург в ретроспективе

Источник: Архив Kurasje;
Впервые опубликовано: в журнале Root and Branch №6, 1978;
Переписано: Энди Блунденом для marxists.org, 2003.
Перевод: Сора Новикова, Г.Я. Шпрее, 2025.

Скоро исполнится шестьдесят лет с тех пор, как наёмники немецкого социал-демократического руководства убили Карла Либкнехта и Розу Люксембург. Хотя их имена часто упоминаются вместе, как символов радикального элемента в немецкой политической революции 1918 года, имя Розы Люксембург имеет больший вес, поскольку её теоретическая работа обладала большей оригинальностью и влиянием. Можно сказать, что она была выдающейся личностью в международном рабочем движении после Маркса и Энгельса, и что её труды сохраняют политическую актуальность, несмотря на изменения, произошедшие в капиталистической системе и рабочем движении после её смерти.

Тем не менее, как и все, Роза Люксембург была человеком своего времени и может быть понята только в контексте той фазы социал-демократического движения, частью которого она была. Если критика Марксом буржуазного общества формировалась в период бурного капиталистического развития, то Роза Люксембург действовала во времена нарастающей нестабильности капитализма, когда абстрактно сформулированные противоречия капиталистического производства проявлялись в конкретных формах империалистической конкуренции и усиления классовой борьбы. В то время как, по Марксу, реальная пролетарская критика политической экономии изначально заключалась в борьбе рабочих за лучшие условия труда и более высокий уровень жизни, что подготавливало будущие битвы за упразднение капитализма, Роза Люксембург считала, что эта «окончательная» борьба не может быть отложена на далёкое будущее, а уже присутствует в расширяющихся классовых конфликтах. Ежедневная борьба за социальные реформы была неразрывно связана с исторической необходимостью пролетарской революции.

Не вдаваясь в биографию Розы Люксембург [1], следует отметить, что она происходила из буржуазной семьи и в раннем возрасте присоединилась к социалистическому движению. Как и многие другие, она была вынуждена покинуть российскую Польшу и отправилась в Швейцарию для учёбы. Её главным интересом, как и подобает социалисту, вдохновлённому марксизмом, была политическая экономия. Её ранние работы в этой области теперь представляют лишь исторический интерес. Это, в частности, её диссертация «Промышленное развитие Польши» (1898), которая сделала для Польши, хотя и в менее обширной форме, то же, что работа Ленина «Развитие капитализма в России» сделала для царской России годом позже. Также стоит упомянуть её популярные лекции в школе Социал-демократической партии, опубликованные посмертно Паулем Леви (1925) под названием «Введение в национальную экономику». В последней работе Роза Люксембург заявила, что политическая экономия имеет значение только для капитализма и прекратит своё существование с исчезновением этой системы. В своей диссертации она пришла к выводу, что развитие польской экономики будет происходить в связке с российской, завершится полной интеграцией, и тем самым положит конец националистическим устремлениям польской буржуазии. Однако это развитие также объединит русский и польский пролетариат и приведёт к окончательному разрушению польско-русского капитализма. Главное противоречие капиталистического производства она видела в разрыве между способностью производить и ограниченной способностью потреблять в рамках капиталистических производственных отношений. Это противоречие приводит к повторяющимся экономическим кризисам и нарастающим страданиям рабочего класса, что в долгосрочной перспективе ведёт к социальной революции.

Лишь с выходом её работы «Накопление капитала» (1912) экономические теории Розы Люксембург стали предметом споров. Хотя она утверждала, что эта книга возникла из сложностей, выявленных в ходе её лекций по национальной экономике, а именно из её неспособности связать процесс капиталистического воспроизводства с предполагаемыми объективными пределами капиталистического производства, из самой работы ясно, что она также была реакцией на искажение марксистской теории, начатое «ревизионизмом», который охватил социалистическое движение на рубеже веков. Ревизионизм действовал на двух уровнях: примитивно-эмпирическом, представленном Эдуардом Бернштейном [2], который просто сравнивал фактическое развитие капитализма с выводами марксистской теории, и более сложном теоретическом перевороте академического марксизма, кульминацией которого стала интерпретация Маркса Туган-Барановским [3] и его многочисленными последователями.

Только первый том «Капитала» был опубликован при жизни Маркса, а второй и третий были подготовлены Фридрихом Энгельсом из неокончательных рукописей, оставленных ему, хотя они были написаны до публикации первого тома. Если первый том посвящён процессу капиталистического производства, то второй касается процесса обращения. Третий том, наконец, рассматривает капиталистическую систему в целом в её феноменальной форме, определяемой её базовыми стоимостными отношениями. Поскольку процесс воспроизводства неизбежно контролирует процесс производства, Маркс счёл полезным показать это с помощью абстрактных схем воспроизводства во втором томе «Капитала». Эти схемы делят общественное производство на два сектора: один производит средства производства, другой — средства потребления. Транзакции между этими двумя секторами представлены таким образом, чтобы обеспечить воспроизводство общественного капитала либо в прежнем, либо в расширенном масштабе. Однако то, что является предпосылкой для схем воспроизводства, а именно распределение общественного труда, необходимое для процесса воспроизводства, в реальности должно быть достигнуто слепо, через нескоординированные действия множества отдельных капиталов в их конкурентной погоне за прибавочной стоимостью.

Схемы воспроизводства не различают стоимость и цену; то есть они рассматривают стоимости так, как если бы они были ценами. Для той цели, для которой они были предназначены, а именно для привлечения внимания к необходимости определённой пропорциональности между различными сферами производства, схемы выполняют свою педагогическую функцию. Они не изображают реальный мир, но служат инструментом для его понимания. В этом ограниченном смысле не имеет значения, выражены ли взаимосвязи производства и обмена в терминах стоимости или цены. Поскольку форма цены стоимости, рассмотренная в третьем томе «Капитала», относится к реальному процессу капиталистического производства и обмена, воображаемые условия равновесия схем воспроизводства Маркса не относятся к реальному капиталистическому миру. Тем не менее, Маркс считал необходимым рассматривать процесс воспроизводства в его фундаментальной простоте, чтобы избавиться от всех мешающих факторов и устранить ложные уловки, которые принимают вид научного анализа, но которые невозможно устранить, пока процесс общественного воспроизводства анализируется непосредственно в его конкретной и сложной форме [4].

В действительности, согласно Марксу, процесс воспроизводства в капиталистических условиях исключает любое равновесие и, напротив, предполагает «возможность кризисов, поскольку равновесие случайно в условиях этого производства» [5]. Однако Туган-Барановский интерпретировал схемы воспроизводства иначе из-за их поверхностного сходства с буржуазной теорией равновесия, основным инструментом буржуазной теории цен. Он пришел к выводу, что пока система развивается пропорционально своим требованиям воспроизводства, у неё нет объективных пределов. Кризисы вызываются диспропорциями между различными сферами производства, но их всегда можно преодолеть, восстанавливая пропорциональность, которая обеспечивает накопление капитала. Эта идея вызывала беспокойство у Розы Люксембург, тем более что она не могла отрицать уравновешивающие последствия схем воспроизводства Маркса. Если интерпретация Туган-Барановского была верной, то Маркс ошибался, поскольку эта интерпретация отрицала неизбежный конец капитализма.

Дискуссия вокруг абстрактных схем воспроизводства Маркса была особенно горячей в России из-за более ранних разногласий между марксистами и народниками относительно будущего России в условиях её отсталости и специфических социально-экономических институтов. В то время как народники утверждали, что для России уже слишком поздно вступать в мировую конкуренцию с устоявшимися капиталистическими державами и что, более того, вполне возможно построить социалистическое общество на основе ещё не разрушенной коллективности крестьянского производства, марксисты настаивали, что развитие по западному образцу неизбежно, и что это развитие само по себе создаст необходимые рынки внутри России и в мире в целом. Марксисты подчеркивали, что капиталистическое производство определяется производством капитала, а не удовлетворением потребления. Поэтому нет оснований полагать, что ограничение потребления замедлит накопление капитала; напротив, чем меньше потребляется, тем быстрее растёт капитал.

Эта идея «производства ради производства» не имела смысла для Розы Люксембург — не потому, что она не осознавала мотив прибыли капиталистического производства, который постоянно стремится сократить долю рабочих в общественном производстве, а потому, что она не могла понять, как извлечённая прибавочная стоимость может быть реализована в денежной форме на рынке, состоящем только из труда и капитала, как это изображено в схемах воспроизводства. Производство должно пройти через процесс обращения. Оно начинается с денег, вложенных в средства производства и рабочую силу, и заканчивается большей суммой денег в руках капиталистов, которые затем реинвестируются в новый цикл производства. Откуда возьмутся эти дополнительные деньги? По мнению Розы Люксембург, они не могли поступать от капиталистов; если бы это было так, они не получали бы прибавочной стоимости, а платили бы за её товарный эквивалент своими собственными деньгами. Они также не могли поступать от покупок рабочих, которые получают только стоимость своей рабочей силы, оставляя прибавочную стоимость в её товарной форме капиталистам. Чтобы система работала, должен существовать «третий рынок», помимо обменных отношений труда и капитала, в котором произведённая прибавочная стоимость могла бы быть преобразована в дополнительные деньги.

Этот аспект, по мнению Розы Люксембург, отсутствовал у Маркса. Она намеревалась восполнить этот пробел и тем самым обосновать убеждение Маркса в неизбежном крахе капитализма. Хотя «Накопление капитала» рассматривает проблему реализации исторически — начиная с классической экономики и заканчивая Туган-Барановским и его многочисленными последователями — чтобы показать, что эта проблема всегда была ахиллесовой пятой политической экономии, её собственное решение проблемы, по сути, сводится к непониманию отношений между деньгами и капиталом и неверному прочтению текста Маркса. Однако, как она представляет дело, всё, казалось бы, встаёт на свои места: диалектическая природа процесса расширения капитала, возникающего из разрушения докапиталистических экономик; необходимое расширение этого процесса на весь мир, как это иллюстрируется созданием мирового рынка и разгулом империализма в поисках рынков для реализации прибавочной стоимости; последующее превращение мировой экономики в систему, напоминающую замкнутую систему схем воспроизводства Маркса; и, наконец, неизбежный крах капитализма из-за отсутствия возможностей для реализации его прибавочной стоимости.

Роза Люксембург была увлечена логикой своей собственной конструкции до такой степени, что пересмотрела Маркса более основательно, чем это сделали ревизионисты в их концепции теоретически возможного гармоничного капиталистического развития, которое, для них, превратило социализм в чисто этическую проблему и проблему социальных реформ политическими средствами. С другой стороны, схемы воспроизводства Маркса, если читать их как версию закона Сэя об идентичности спроса и предложения, должны были быть отвергнуты. Как и её оппоненты, Роза Люксембург не увидела, что эти схемы вообще не связаны с вопросом жизнеспособности капиталистической системы, а являются лишь методологически обусловленным промежуточным шагом в анализе законов движения капиталистической системы в целом, которая черпает свою динамику из производства прибавочной стоимости. Хотя капитализм действительно сталкивается с трудностями в сфере обращения и, следовательно, в реализации прибавочной стоимости, именно здесь Маркс искал и находил ключ к пониманию подверженности капитализма кризисам и его неизбежному концу. Даже при допущении, что проблемы с реализацией прибавочной стоимости вообще не существует, капитализм находит свои объективные пределы в пределах производства прибавочной стоимости.

Согласно Марксу, основное противоречие капитализма, из которого проистекают все его прочие трудности, заключается в стоимостных и прибавочных стоимостных отношениях капиталистического производства. Это производство меновой стоимости в её денежной форме, производимой из потребительной стоимости рабочей силы, которое, помимо своего собственного эквивалента меновой стоимости, производит прибавочную стоимость для капиталистов. Стремление к меновой стоимости превращается в накопление капитала, которое проявляется в росте капитала, вложенного в средства производства, относительно быстрее, чем капитал, вложенный в рабочую силу. Хотя этот процесс расширяет капиталистическую систему за счёт повышения производительности труда, он также имеет тенденцию к снижению нормы прибыли на капитал, поскольку часть капитала, вложенная в рабочую силу — единственный источник прибавочной стоимости — уменьшается относительно общего общественного капитала. Этот долгий и сложный процесс не может быть удовлетворительно рассмотрен в этой короткой статье, но должен быть упомянут, чтобы разграничить теорию накопления Маркса от теории Розы Люксембург. В абстрактной модели развития капитала Маркса капиталистические кризисы, как и неизбежный конец системы, находят свой источник во временном или, наконец, полном крахе процесса накопления из-за недостатка прибавочной стоимости или прибыли.

Для Маркса, таким образом, объективные пределы капитализма задаются общественными производственными отношениями как стоимостными отношениями, тогда как для Розы Люксембург капитализм вообще не может существовать, кроме как за счёт поглощения его прибавочной стоимости докапиталистическими экономиками. Это подразумевает абсурдное предположение, что эти отсталые нации имеют избыток в денежной форме, достаточно большой, чтобы вместить прибавочную стоимость капиталистически развитых стран. Но, как уже упоминалось, эта ошибочная идея была непродуманным следствием ложного представления Розы Люксембург о том, что вся прибавочная стоимость, предназначенная для накопления, должна приносить эквивалент в денежной форме, чтобы быть реализованной как капитал. На самом деле, конечно, капитал принимает форму денег в определённые моменты и форму товаров всех видов в другие моменты — все они выражены в денежных терминах, не принимая одновременно денежную форму. Только малая и уменьшающаяся часть капиталистического богатства должна быть в денежной форме; большая часть, хотя и выражена в денежных терминах, остаётся в своей товарной форме и как таковая позволяет реализовать прибавочную стоимость в качестве дополнительного капитала.

Теория Розы Люксембург в целом считалась заблуждением и необоснованной критикой Маркса. Тем не менее, её критики были так же далеки от позиции Маркса, как и сама Роза Люксембург. Большинство этих критиков придерживались либо грубой теории недопотребления, либо теории диспропорциональности, либо их комбинации. Ленин, например — не говоря уже о ревизионистах — видел причину кризисов в диспропорциях, вызванных анархическим характером капиталистического производства, и лишь добавлял к аргументам Туган-Барановского аргумент о недопотреблении рабочих. Но в любом случае он не верил, что капитализм обречён на крах из-за своих имманентных противоречий. Только с началом Первой мировой войны и последовавших за ней революционных потрясений теория Розы Люксембург нашла более широкий отклик в радикальной части социалистического движения. Однако это произошло не столько из-за её специфического анализа накопления капитала, сколько из-за её настаивания на объективных пределах капитализма. Империалистическая война придала её теории некоторую правдоподобность, и конец капитализма казался действительно близким. Крах капитализма стал революционной идеологией того времени и поддерживал неудачные попытки превратить политические потрясения в социальные революции.

Конечно, теория Розы Люксембург была не менее абстрактной, чем теория Маркса. Гипотеза Маркса о тенденции нормы прибыли к снижению не могла показать, в какой именно момент времени станет невозможным компенсировать это снижение путём усиления эксплуатации относительно уменьшающегося числа рабочих, что увеличило бы массу прибавочной стоимости достаточно для поддержания нормы прибыли, обеспечивающей дальнейшее расширение капитала. Аналогично, Роза Люксембург не могла сказать, когда завершение капитализации мира исключит реализацию его прибавочной стоимости. Внешнее расширение капитала также было лишь тенденцией, подразумевающей всё более разрушительную империалистическую конкуренцию за сокращающиеся территории, в которых могла быть реализована прибавочная стоимость. Факт империализма демонстрировал уязвимость системы, которая могла привести к революционным ситуациям задолго до достижения её объективных пределов. Таким образом, на практике обе теории предполагали возможность революционных действий, не из-за логического исхода их абстрактных моделей развития, а потому, что эти теории недвусмысленно указывали на нарастающие трудности капиталистической системы, которые в любом серьёзном кризисе могли трансформировать классовую борьбу в борьбу за упразднение капитализма.

Хотя теория Розы Люксембург, несомненно, ошибочна, она сохранила революционный характер, поскольку, как и теория Маркса, приводила к выводу о исторической несостоятельности капитализма. Хотя и с сомнительными аргументами, она тем не менее восстановила — против ревизионизма, реформизма и оппортунизма — утраченное марксистское положение о том, что капитализм обречён на исчезновение из-за своих непреодолимых противоречий и что этот конец, хотя и объективно обусловлен, будет достигнут революционными действиями рабочего класса.

Свержение капитализма сделало бы все теории его развития избыточными. Но пока система существует, реализм теории может быть оценён по её собственной истории. Если теория Маркса, несмотря на попытки в этом направлении, не может быть интегрирована в корпус буржуазной экономической мысли, теория Розы Люксембург нашла некоторое признание в буржуазной теории, хотя и в сильно искажённой форме. С отказом самой буржуазной экономики от концепции рынка как механизма равновесия теория Розы Люксембург нашла своего рода признание как предшественник кейнсианской экономики. Её работа была интерпретирована, например, Михаилом Калецким [6] и Джоан Робинсон [7], как теория «эффективного спроса», недостаток которого якобы объясняет повторяющиеся капиталистические трудности. Роза Люксембург предполагала, что империализм, милитаризм и подготовка к войне способствуют реализации прибавочной стоимости путём перераспределения покупательной способности от населения в целом к государству; точно так же, как современный кейнсианство пыталось достичь полной занятости с помощью дефицитного финансирования и денежных манипуляций. Однако, хотя, безусловно, возможно на время достичь полной занятости таким образом, невозможно поддерживать это состояние, поскольку законы движения капиталистического производства требуют не иного распределения прибавочной стоимости, а её постоянного увеличения. Недостаток эффективного спроса — это лишь другой термин для недостатка накопления, поскольку спрос, необходимый для процветающих условий, создаётся ничем иным, как расширением капитала. В любом случае, фактическое банкротство кейнсианства делает ненужным его теоретическое опровержение. Достаточно сказать, что его абсурдность проявляется в сегодняшнем неудержимом росте как безработицы, так и инфляции.

Хотя Роза Люксембург не преуспела в своей теории накопления, она была более успешной в своём последовательном интернационализме, который, конечно, был связан с её концепцией накопления как глобального расширения капиталистического способа производства. По её мнению, империалистическая конкуренция быстро превращала мир в капиталистический мир и тем самым развивала беспрепятственное противостояние труда и капитала. Если подъём буржуазии совпадал с формированием современного национального государства, создавая идеологию национализма, то зрелость и упадок капитализма подразумевали империалистический «интернационализм» буржуазии и, следовательно, также интернационализм рабочего класса, если они хотели сделать свои классовые борьбы эффективными. Реформистская интеграция пролетарских устремлений в капиталистическую систему привела к социал-империализму, как обратной стороне националистической медали. Объективно за стремительно растущим национализмом стоял лишь империалистический императив. Противостояние империализму требовало, следовательно, полного отказа от всех форм национализма, даже национализма жертв империалистической агрессии. Национализм и империализм были неразделимы и должны были быть оспариваемы с равным рвением.

В свете сначала скрытого, а затем открытого социал-патриотизма официального рабочего движения интернационализм Розы Люксембург представлял левое крыло этого движения — но не полностью. В каком-то смысле это была обобщение её специфического опыта в польском социалистическом движении, которое раскололось по вопросу национального самоопределения. Как мы уже знаем из её работы о промышленном развитии Польши, Роза Люксембург ожидала полной интеграции русского и польского капитализма и последующего объединения их соответствующих социалистических организаций, как с практической, так и с принципиальной точки зрения. Она не могла представить себе социалистические движения, ориентированные на национальные рамки, и ещё меньше — социализм, ограниченный национальными границами. Что было верно для России и Польши, то же относилось и к миру в целом; национальные расколы должны были быть преодолены в единстве международного социализма.

Большевистская секция Российской социал-демократической партии не разделяла строгого интернационализма Розы Люксембург. Для Ленина подчинение национальностей более сильными капиталистическими странами создавало дополнительные расколы в основных социальных трениях, которые, возможно, могли быть обращены против доминирующих держав. Совершенно несущественно, считать ли поддержку Лениным самоопределения наций отражением субъективной убеждённости или демократического отношения к особым национальным потребностям и культурным особенностям, или просто отвращением ко всем формам угнетения. Ленин, прежде всего, был практическим политиком, хотя он мог исполнять эту роль только на позднем этапе. Как практический политик, он осознавал, что различные национальности в Российской империи представляли постоянную угрозу царскому режиму.

Безусловно, Ленин также был интернационалистом и рассматривал социалистическую революцию в терминах мировой революции. Но эта революция должна была начаться где-то, и он предполагал, что она сначала прорвёт самое слабое звено в цепи конкурирующих империалистических держав. В российском контексте поддержка самоопределения наций, вплоть до отделения, предполагала завоевание «союзников» в любой попытке свергнуть царизм. Эта стратегия подкреплялась надеждой, что, освободившись, различные национальности предпочтут остаться в составе нового российского содружества либо из собственных интересов, либо под влиянием своих собственных социалистических организаций.

До русской революции вся эта дискуссия вокруг национального вопроса оставалась чисто академической. Даже после революции предоставление самоопределения различным национальностям в России не имело большого значения, поскольку большинство вовлечённых территорий были оккупированы иностранными державами. Тем не менее, большевистский режим продолжал настаивать на самоопределении, чтобы ослабить другие империалистические нации, в частности Англию, в попытке стимулировать колониальные революции против западного капитализма, угрожавшего уничтожить большевистское государство.

Русская революция застала Розу Люксембург в немецкой тюрьме, где она оставалась до свержения немецкой монархии. Но она могла следить за ходом русской революции. Хотя она была восхищена захватом власти большевиками, она не могла принять политику Ленина по отношению к крестьянам и национальным меньшинствам. В обоих случаях она напрасно беспокоилась. Хотя её предсказание, что предоставление самоопределения различным национальностям в России лишь окружит новое государство кордоном реакционных контрреволюционных стран, оказалось верным, это было так только в краткосрочной перспективе. Роза Люксембург не увидела, что именно принцип самоопределения диктовал политику большевиков по отношению к российским национальностям, а не обстоятельства, над которыми большевики не имели контроля. При первой же возможности они начали подрывать самоопределение наций, чтобы в конечном итоге включить все новые независимые нации в восстановленную Российскую империю и, кроме того, создать для себя сферы влияния на вне российских территориях.

На основе своей собственной теории национализма и империализма Роза Люксембург должна была бы понять, что теория Ленина не могла быть реализована в мире конкурирующих империалистических держав и, скорее всего, не потребовалась бы, если бы капитализм был свергнут международной революцией. Распад Российской империи произошёл не благодаря и не при содействии принципа самоопределения, а был вызван поражением в войне; как победа в другой войне привела к восстановлению ранее потерянных территорий и возрождению русского империализма. Капитализм — это экспансивная система и, следовательно, неизбежно империалистическая. Это капиталистический способ преодоления национальных ограничений капитального производства и его централизации — получения или закрепления привилегированных или доминирующих позиций в мировой экономике. Это также защита от этой общей тенденции; но во всех случаях это неизбежный результат накопления капитала.

Как указала Роза Люксембург, противоречивая капиталистическая «интеграция» мировой экономики не может изменить доминирование слабых наций более сильными через контроль последних над мировым рынком. Эта ситуация делает реальную национальную независимость иллюзорной. Политическая независимость в лучшем случае может привести лишь к подчинению рабочих под национальный, а не международный контроль. Конечно, пролетарский интернационализм не может предотвратить и не имеет причин предотвращать движения за национальное самоопределение в колониальном и империалистическом контексте. Эти движения являются частью капиталистического общества, как и империализм. Но «использовать» эти движения для социализма может означать лишь попытку лишить их националистического характера через последовательный интернационализм со стороны социалистического движения. Хотя угнетённые народы вызывают сочувствие социалистов, оно относится не к их нарождающемуся национализму, а к их особому положению как дважды угнетённых людей, страдающих как от национальной, так и от иностранной эксплуатации. Задача социалистов в прекращении капитализма включает поддержку антиимпериалистических сил; однако не для создания новых капиталистических национальных государств, а для того, чтобы сделать их появление более трудным или невозможным через пролетарские революции в развитых капиталистических странах.

Большевистский режим объявил себя социалистическим и в силу этого должен был положить конец всякой дискриминации национальных меньшинств. В таких условиях национальное самоопределение, по мнению Розы Люксембург, было не только бессмысленным, но и приглашением возродить, через идеологию национализма, условия для капиталистической реставрации. По её мнению, Ленин и Троцкий ошибочно пожертвовали принципом интернационализма ради сиюминутного тактического преимущества. Хотя это, возможно, было неизбежно, это не должно возводиться в социалистическую добродетель. Роза Люксембург была, конечно, права, не ставя под сомнение субъективную искренность большевиков в отношении установления социализма в России и содействия мировой революции. Она сама считала возможным, путём расширения революции на запад, бросить вызов объективной незрелости России для социалистической трансформации. Она винила западноевропейских социалистов, и в особенности немцев, в трудностях, с которыми столкнулись большевики, что вынуждало их идти на уступки, компромиссы и оппортунистические действия. И она предполагала, что интернационализация революции устранит националистические требования Ленина и возродит принцип интернационализма в революционном движении.

Поскольку мировая революция не состоялась, национальное государство осталось полем действия как для экономического развития, так и для классовой борьбы. «Интернационализм» Третьего Интернационала, под доминированием России, служил строго государственным интересам России, прикрываемым идеей, что защита первого социалистического государства является предпосылкой для международного социализма. Как и национальное самоопределение, этот тип «интернационализма» был разработан для ослабления противников нового российского государства. Однако после 1920 года большевики уже не ожидали возобновления мирового революционного процесса и сосредоточились на укреплении своего собственного режима. Их «интернационализм» теперь выражал их собственный национализм, точно так же, как экономический интернационализм буржуазии служит лишь обогащению национально организованных капитальных единиц.

Итог Второй мировой войны и её последствий положил конец колониализму европейских держав и привёл к образованию множества «независимых» наций; в то же время возникли два великих блока держав, доминируемых победившими нациями — Россией и Соединёнными Штатами. Внутри каждого блока не было реальной национальной независимости, а скорее подчинение номинально самоопределяющихся стран империалистическим требованиям ведущих держав. Это подчинение обеспечивалось как экономическими, так и политическими средствами и общей необходимостью адаптации экономик и, следовательно, политической жизни сателлитных наций к реалиям капиталистического мирового рынка.

Для бывших колоний это означало новую форму подчинения и зависимости, которая нашла своё выражение в термине «неоколониализм»; для возрождённых, капиталистически более развитых наций это означало прямой контроль их политической структуры с помощью проверенных методов военной оккупации и марионеточных правительств. Эта ситуация, конечно, привела к новым «освободительным движениям» не только в капиталистическом, но и в так называемом социалистическом лагере, предоставляя доказательства того, что национального самоопределения не существует ни в рыночно контролируемых, ни в государственно контролируемых экономиках.

То, что национализм действительно является инструментом, поддерживающим правящий класс, вскоре стало очевидным во всех освобождённых нациях, поскольку он предоставил политическим выскочкам инструмент для их собственного появления в качестве новых правящих классов в сотрудничестве с правящими классами доминирующих стран. Независимо от того, придерживаются ли эти новые правящие классы «свободного мира» или авторитарной части мира, в любом случае национальная форма, на которой основано их правление, исключает любой шаг к социалистическому обществу. Там, где это возможно, их национализм подразумевает яростный, пусть и миниатюрный, империализм, который сталкивает «социалистические нации» с другими нациями, включая другие «социалистические нации». Таким образом, мы имеем печальное зрелище угрожающей войны между великими «социалистическими странами» Россией и Китаем и, в меньшем масштабе, открытую войну между «марксистской» Эфиопией и «марксистской» Сомали за контроль над Огаденом.

С некоторыми вариациями эту историю можно продолжать почти бесконечно, характеризуя текущее состояние мировой политики, в котором малые нации выступают в качестве прокси для великих империалистических держав или сражаются за свои собственные интересы, только чтобы стать жертвами того или иного блока власти. Всё это подтверждает утверждение Розы Люксембург, что все формы национализма вредны для социализма и что только последовательный интернационализм может способствовать эмансипации рабочего класса. Этот непревзойдённый интернационализм является одним из её величайших вкладов в революционную теорию и практику и выделяет её как из социал-империализма социал-демократии, так и из оппортунистической концепции мировой революции, отстаиваемой великим «государственным деятелем» Лениным.

Как и Ленин, Роза Люксембург рассматривала Октябрьскую революцию как пролетарскую революцию, которая, однако, полностью зависела от международных событий. В то время эту точку зрения разделяли все революционеры, независимо от того, были ли они марксистами или нет. В конце концов, как она сказала, захватив власть, большевики «впервые провозгласили конечную цель социализма как непосредственную программу практической политики» [8]. Они решили «знаменитую проблему завоевания большинства народа революционной тактикой, которая привела к большинству, вместо того чтобы ждать, пока последнее разовьёт революционную тактику» [9]. По её мнению, партия Ленина ухватила истинные интересы городских масс, требуя всей власти Советам, чтобы обеспечить революцию. Тем не менее, аграрный вопрос был осью революции, и здесь большевики проявили себя столь же оппортунистичными в своей политике, как и в отношении национальных меньшинств.

В дореволюционной России большевики разделяли с Розой Люксембург марксистскую позицию, что земля должна быть национализирована как предпосылка для организации крупномасштабного сельскохозяйственного производства в соответствии с социализацией промышленности. Чтобы заручиться поддержкой крестьян, Ленин отказался от марксистской аграрной программы в пользу программы социал-революционеров — наследников старого народнического движения. Хотя Роза Люксембург признала этот поворот как «отличную тактику», для неё это не имело ничего общего с поиском социализма. Права собственности должны быть переданы нации или государству, ибо только тогда возможно организовать сельскохозяйственное производство на социалистической основе. Лозунг большевиков «немедленный захват и распределение земли крестьянами» не был социалистической мерой, а мерой, которая, создавая новую форму частной собственности, отрезала путь к таким мерам. «Ленинская аграрная реформа», писала она, «создала новый и мощный слой народных врагов социализма в деревне, врагов, чьё сопротивление будет гораздо более опасным и упорным, чем сопротивление дворянских крупных землевладельцев» [10].

Это оказалось фактом, препятствующим как восстановлению российской экономики, так и социализации промышленности. Но, как и в случае с национальным самоопределением, здесь ситуация определялась не политикой большевиков, а обстоятельствами, над которыми они не имели контроля. Большевики были пленниками крестьянского движения; они не могли удерживать власть без его пассивной поддержки, и они не могли двигаться к социализму из-за крестьян. Более того, их хитрый оппортунизм не инициировал захват земли крестьянами, а лишь ратифицировал свершившийся факт, независимый от их собственного отношения. В то время как другие партии колебались с легализацией экспроприации земли, большевики поддерживали её, чтобы заручиться поддержкой крестьян и, таким образом, укрепить власть, которую они захватили путём переворота в городских центрах. Они надеялись сохранить эту поддержку политикой низкого налогообложения, в то время как крестьяне нуждались в правительстве, которое предотвратило бы возвращение помещиков путём контрреволюции.

С точки зрения крестьян, революция включала расширение прав собственности и в этом смысле была буржуазной революцией. Она могла привести только к рыночной экономике и усиленной капитализации России. Для промышленных рабочих, как и для Ленина и Люксембург, это была пролетарская революция даже на этой ранней стадии капиталистического развития. Но поскольку промышленный рабочий класс составлял лишь ничтожную часть населения, казалось очевидным, что рано или поздно буржуазный элемент в революции возьмёт верх. Власть большевистского государства могла удерживаться только путём арбитража между этими противоположными интересами, но успех в этом начинании отрицал бы как социалистические, так и буржуазные устремления внутри революции.

Это была ситуация, не предусмотренная марксистским движением и не предсказуемая в терминах марксистской теории, которая утверждала, что пролетарская революция предполагает высокий капиталистический развитие, при котором рабочий класс оказывается в большинстве и, таким образом, способен определять ход событий. Хотя Ленин не был заинтересован в буржуазной революции, кроме как в качестве предварительного этапа к социалистической революции, он был буржуа в том смысле, что был убеждён, что общество можно изменить чисто политическими средствами, то есть волей политической партии. Этот идеалистический переворот марксизма, при котором сознание определяет материальное развитие вместо того, чтобы быть произведённым им, на практике означал не более чем копирование самого царского режима, в котором автократия правила всем обществом. Фактически, Ленин настаивал, что если царь мог управлять Россией с помощью бюрократии в несколько сотен тысяч человек, большевики должны были бы сделать это лучше с партией, превышающей это число. В любом случае, оказавшись у власти, большевики не имели выбора, кроме как пытаться удерживать её, чтобы защитить своё существование. Со временем возник государственный аппарат, который взял на себя авторитарный контроль не только над населением, но и над экономическим развитием, превращая частную собственность в государственную собственность без изменения социальных производственных отношений — то есть сохраняя отношения капитала и труда, которые позволяют эксплуатировать рабочий класс. Этот новый тип капитализма — должным образом названный государственным капитализмом — сохраняется по сей день в идеологической оболочке «социализма».

В 1918 году Роза Люксембург не могла предвидеть это развитие, поскольку оно находилось вне всех марксистских предположений. Для неё большевики совершали различные ошибки, которые могли поставить под угрозу их социалистическую цель. И если эти ошибки были неизбежны в контексте изолированной русской революции, их не следовало обобщать в революционную тактику для будущих времён и всех наций. Беспомощно она противопоставляла российской реальности марксистские принципы, чтобы хотя бы сохранить марксистскую теорию. Но всё было напрасно, поскольку оказалось, что частно-партийный капитализм не обязательно сменяется социалистическим режимом, а может трансформироваться в государственно-контролируемый капитализм, в котором старая буржуазия заменяется новым правящим классом, чья власть основана на коллективном контроле над государством и средствами производства. Она знала так же мало, как и Ленин, как построить социалистическое общество, но в то время как последний действовал прагматично, опираясь на опыт государственного контроля военного времени капиталистических наций и рассматривал социализм как государственную монополию над всей экономической деятельностью, Роза Люксембург настаивала, что такое положение дел не может эмансипировать рабочий класс. Она не могла представить, что возникающее большевистское общество представляет собой исторически новую социальную формацию, а видела в нём лишь ложное применение социалистических принципов. И поэтому она боялась возможной реставрации капитализма путём аграрных реформ большевизма.

Как оказалось, аграрный вопрос постоянно волновал большевистское государство, в конечном итоге приведя к принудительной коллективизации крестьянства как промежуточному решению между отношениями частной собственности на землю и национализацией сельского хозяйства. Это не было настоящим отречением от крестьянской политики Ленина, которая была основана на необходимости, а не на убеждении. За исключением бумажных деклараций, Ленин просто не осмелился национализировать землю, а Сталин не осмелился на большее, чем принудительная коллективизация крестьян, чтобы увеличить их производство и эксплуатацию, не лишая их всей частной инициативы. Даже так, это было ужасающее начинание, которое почти уничтожило большевистский режим. Если Роза Люксембург была права против Ленина в отношении крестьянского вопроса, её аргументы всё же были неуместны, поскольку это был лишь вопрос времени и силы государственного аппарата, прежде чем крестьяне потеряют свою вновь обретённую относительную независимость и снова окажутся под контролем авторитарного режима.

Должно было быть очевидно из концепции Ленина о партии и её роли в революционном процессе, что, оказавшись у власти, эта партия могла функционировать только диктаторским образом. Вне зависимости от специфических российских условий, идея партии как сознания социалистической революции ясно отводила всю власть принятия решений в руки большевистского государственного аппарата. Это общее предположение нашло ещё более резкое выражение в русской революции, разделённой, как она была, на буржуазные и пролетарские устремления. Если, по мнению Ленина, пролетариат не способен развить более чем профсоюзное сознание (то есть бороться за свои интересы в рамках капиталистической системы), он тем более не способен реализовать социализм, который предполагает идеологический разрыв со всем его предыдущим опытом. Вторя Карлу Каутскому, Ленин был убеждён, что социалистическое сознание должно быть принесено пролетариату извне, через знания образованного среднего класса. Партия была организацией социалистической интеллигенции, представляющей революционное сознание для пролетариата, даже если в её рядах могло быть несколько умных рабочих. Было необходимо, чтобы эти специалисты в революционной политике стали хозяевами социалистического государства, хотя бы для того, чтобы предотвратить поражение рабочего класса из-за его собственного невежества. И как партия должна была вести пролетариат, так и руководство партии должно было вести её членов путём полувоенной централизации.

Именно это высокомерное отношение Ленина, навязанное его партии, заставило Розу Люксембург насторожиться относительно возможного исхода захвата власти большевиками. Уже в 1904 году она атаковала концепцию большевистской партии за искусственное отделение революционного авангарда от массы рабочих и за её ультрацентрализацию в целом, а также в партийных делах в частности. «Ничто не поработит молодое рабочее движение интеллектуальной элите, жаждущей власти, вернее, чем эта бюрократическая смирительная рубашка, которая обездвижит движение и превратит его в автомат, управляемый Центральным Комитетом» [11]. Отрицая революционный характер концепции партии Ленина, Роза Люксембург предугадала реальный ход большевистского правления вплоть до настоящего времени. Безусловно, её осуждение организационных идей Ленина основывалось на их конфронтации с организационной структурой Социал-демократической партии, которая, хотя и была высокоцентрализованной, стремилась к широкой массовой базе для своей эволюционной работы. Эта партия не думала о захвате власти, а довольствовалась своими избирательными успехами и распространением социалистической идеологии как основы своего роста. В любом случае, Роза Люксембург не верила, что какая-либо партия может осуществить социалистическую революцию. Партия могла быть лишь помощником революции, которая оставалась привилегией и требовала активности всего рабочего класса. Она не видела социалистическую партию как независимого организатора пролетариата, а как часть его, без функций или интересов, отличных от интересов рабочего класса.

С этим убеждением Роза Люксембург оставалась верной себе и марксизму, когда поднимала голос против диктаторской политики большевистской партии. Хотя эта партия достигла своего доминирующего положения через демагогический лозунг единоличного правления Советов, она не намеревалась делегировать какую-либо власть Советам, кроме, возможно, тех, которые состояли из большевиков. Это правда, что большевики в Петрограде и нескольких других городах имели большинство в Советах, но эта ситуация могла измениться и вернуть партию в меньшинство, как это было в первые месяцы после Февральской революции. Большевики не рассматривали Советы как органы нарождающегося социалистического общества, а видели в них лишь средство для формирования большевистского правительства. Уже в 1905 году, когда впервые возникли Советы, Ленин признал их революционный потенциал, который, однако, дал ему лишь ещё один повод укрепить свою собственную партию и подготовить её к управлению. Для Ленина скрытая революционная сила советской формы организации не меняла её спонтанного характера, который подразумевал опасность растраты этой силы в бесплодных действиях. Хотя спонтанные движения были частью социальной реальности, в глазах Ленина они в лучшем случае могли поддерживать, но никогда не заменять целеустремлённую партию. В октябре 1917 года вопрос для большевиков заключался не в выборе между советским и партийным правлением, а между последним и Учредительным собранием. Поскольку не было шансов выиграть большинство в Собрании и таким образом получить власть, было необходимо отказаться от него и реализовать партийную диктатуру в интересах пролетариата.

Хотя Роза Люксембург считала, что так или иначе вся масса народа должна участвовать в строительстве социализма, она не признавала Советы типичной организационной формой, которая сделала бы это возможным. Впечатлённая великими массовыми забастовками 1905 года в России, она мало внимания уделяла их советской форме организации. В её глазах Советы были лишь стачечными комитетами в отсутствие других более постоянных рабочих организаций. Даже после революции 1917 года она чувствовала, что «практическая реализация социализма как экономической, социальной и юридической системы — это нечто, полностью скрытое в туманах будущего» [12]. Известно было лишь общее направление движения, но не конкретные шаги, которые необходимо предпринять для консолидации и развития нового общества. Социализм нельзя было вывести из готовых планов и реализовать правительственным указом. Необходимо было самое широкое участие рабочих, то есть настоящая демократия, и именно эта демократия единственно могла быть обозначена как диктатура пролетариата. Партийная диктатура для неё была не более чем «диктатурой в буржуазном смысле, в смысле правления якобинцев» [13].

Всё это, безусловно, верно на общем уровне, но буржуазный характер большевистского правления отражал — идеологически и практически — объективно несоциалистическую природу этой конкретной революции, которая просто не могла перейти от квазифеодальных условий царизма к социалистическому обществу. Это была своего рода «буржуазная революция» без буржуазии, как это была пролетарская революция без достаточно крупного пролетариата: революция, в которой исторические функции буржуазии были взяты на себя явно антибуржуазной партией посредством захвата политической власти. В этих условиях революционное содержание западного марксизма было неприменимо, даже в модифицированной форме. Это может объяснить пустоту аргументов Розы Люксембург против большевиков, её жалобы на их неуважение к Учредительному собранию и их террористические акты против любой оппозиции, будь то справа или слева. Её собственные предложения о том, как строить социализм, хотя и правильные и похвальные, не соответствовали Учредительному собранию, которое само по себе является буржуазным институтом. Её толерантность к различным точкам зрения и их стремлению выразить себя, чтобы повлиять на ход событий, не может быть реализована в условиях гражданской войны. Строительство социализма нельзя оставить на медленный метод проб и ошибок, с помощью которого будущее может быть различимо в «туманах» настоящего, но оно диктуется текущими необходимостями, которые требуют определённых действий.

Нереалистичность Розы Люксембург в отношении большевизма и русской революции можно проследить до её собственных амбивалентностей. С одной стороны, она была социал-демократом, с другой — революционеркой, в то время, когда обе позиции разошлись. Она смотрела на Россию социал-демократическими глазами и на социал-демократию — революционными глазами; она желала революционной социал-демократии. Уже в своей знаменитой полемике с Эдуардом Бернштейном [14] она отказалась выбирать между реформой и революцией, но стремилась соединить обе деятельности диалектически в одной и той же политике. По её мнению, можно было вести классовую борьбу как в парламенте, так и на улицах, не только через партию и профсоюзы, но и с неорганизованными массами. Законный плацдарм, завоёванный в рамках буржуазной демократии, должен был быть закреплён прямыми действиями масс в их повседневной борьбе за заработную плату. Однако действия масс были наиболее важными, поскольку они повышали осознание массами своего классового положения и тем самым их революционное сознание. Прямое противостояние рабочих с капиталистами было настоящей «школой социализма». В распространении массовых забастовок, в которых рабочие действовали как класс, она видела необходимое условие для грядущей революции, которая свергнет буржуазию и установит правительства, поддерживаемые и контролируемые зрелым классово-сознательным пролетариатом [15].

До начала Первой мировой войны Роза Люксембург не полностью осознавала истинную природу социал-демократии. Было правое крыло, центр и левое крыло, представленное Либкнехтом и Люксембург. Между этими течениями велась идеологическая борьба, терпимая партийной бюрократией, поскольку она оставалась чисто идеологической. Практика партии была реформистской и оппортунистической, не затронутой риторикой левого крыла, если не косвенно поддерживаемой ею. Но существовала иллюзия, что партию можно изменить и восстановить её революционный характер её истоков. Предложения расколоть партию были отвергнуты Розой Люксембург, которая боялась потерять контакт с основной массой социалистических рабочих. Её уверенность в этих рабочих не была подорвана её недоверием к их лидерам. Таким образом, она была более чем удивлена, что социал-шовинизм, проявленный в 1914 году, объединил лидеров и массы против левого крыла партии. Тем не менее, она не была готова покинуть партию до её раскола в 1917 году по вопросу военных целей, что привело к образованию Независимой социалистической партии (USPD), в которой Лига Спартака, состоящая из круга людей вокруг Либкнехта, Люксембург, Меринга и Йогихеса, сформировала небольшую фракцию. Поскольку эта фракция занималась независимой деятельностью, это была пропаганда против войны и классово-коллаборационистской политики старой партии. Только к концу 1918 года Роза Люксембург осознала необходимость новой революционной партии и нового Интернационала.

Немецкая революция 1918 года не была продуктом какой-либо левой организации, хотя члены всех организаций играли в ней различные роли. Это было строго политическое потрясение, направленное на прекращение войны и устранение монархии, считавшейся ответственной за неё. Она произошла в результате военного поражения Германии и не встретила серьёзного сопротивления со стороны буржуазии и военных, поскольку позволила им возложить вину за поражение на социалистическое движение. Эта революция привела социал-демократию в правительство, которое затем вступило в союз с военными, чтобы подавить любые попытки превратить политическую революцию в социальную. Всё ещё под влиянием традиций и старой реформистской идеологии, большинство спонтанно возникших рабочих и солдатских советов поддерживали социал-демократическое правительство и заявили о своей готовности уступить в пользу Национального собрания в рамках буржуазной демократии. Эта революция, как было метко сказано, «была социал-демократической революцией, подавленной социал-демократическими лидерами: процесс, едва ли имеющий параллели в истории мира» [16]. Безусловно, существовало революционное меньшинство, выступавшее и боровшееся за создание социальной системы рабочих советов как постоянного института; но оно вскоре было систематически подавлено военными силами, выстроенными против него. Чтобы организовать это революционное меньшинство для устойчивых действий, Лига Спартака в сотрудничестве с другими революционными группами преобразовалась в Коммунистическую партию Германии. Её программу написала Роза Люксембург.

Уже на учредительном конгрессе стало ясно, что новая партия внутренне расколота. Даже в этот поздний час Роза Люксембург не смогла полностью порвать с социал-демократическими традициями. Хотя она заявила, что время минимальной программы, не связанной с социализмом, прошло, она всё ещё придерживалась политики двойной перспективы, то есть взгляда, что неопределённость ранней пролетарской революции требует рассмотрения политики, определённой в рамках существующих социальных институтов и организаций. На практике это означало участие в Национальном собрании и в профсоюзах. Однако большинство конгресса проголосовало за антипарламентаризм и за борьбу против профсоюзов. Хотя и неохотно, Роза Люксембург подчинилась этому решению и писала и действовала в его духе. Поскольку она была убита всего через две недели, невозможно сказать, осталась бы она при этой позиции или нет. В любом случае, подбадриваемая Лениным через его эмиссара Радека, её ученики вскоре раскололи новую партию и объединили её парламентскую секцию с частью независимых социалистов, чтобы сформировать «истинно большевистскую партию»; на этот раз, однако, как массовую организацию в социал-демократическом смысле, конкурирующую со старой Социал-демократической партией за лояльность рабочих, чтобы создать инструмент для защиты большевистской России.

Но всё это история. Неудавшиеся революции в Центральной Европе и государственно-капиталистическое развитие в России преодолели политический кризис капитализма, последовавший за Первой мировой войной. Его экономические трудности не были преодолены и привели к новому мировому кризису и Второй мировой войне. Поскольку правящие классы — старые и новые — помнили о революционных последствиях после Первой мировой войны, они предотвратили их возможное повторение заранее прямыми средствами военной оккупации. Огромное разрушение капитала и его дальнейшая централизация путём войны, а также повышение производительности труда позволили после Второй мировой войны значительный подъём капитального производства. Это подразумевало почти полное затмение революционных устремлений, за исключением тех, которые носили строго националистический и государственно-капиталистический характер.

Этот эффект был усилен развитием «смешанной экономики», как на национальном, так и на международном уровне, при которой правительства влияли на экономическую деятельность. Как и все вещи прошлого, марксизм стал академической дисциплиной — признаком его упадка как теории социальных изменений. Социал-демократия перестала рассматривать себя как организацию рабочего класса, а скорее как народную партию, готовую выполнять правительственные функции для капиталистического общества. Коммунистические организации переняли классическую роль социал-демократии — и также её готовность формировать или участвовать в правительствах, поддерживающих капиталистическую систему. Рабочее движение, разделённое на большевизм и социал-демократию, которое было заботой Розы Люксембург, перестало существовать.

Тем не менее, капитализм остаётся подверженным кризисам и краху. В свете современных методов разрушения он может уничтожить себя в новом пожаре. Но он также может быть преодолён путём классовых борьб, ведущих к его социалистической трансформации. Альтернатива, сформулированная Розой Люксембург — социализм или варварство — сохраняет свою актуальность. Текущее состояние рабочего движения, лишённого каких-либо революционных наклонностей, ясно показывает, что социалистическое будущее зависит больше от спонтанных действий рабочего класса в целом, чем от идеологических предвосхищений такого будущего, которые могут найти выражение в новых революционных организациях. В этой ситуации от предыдущего опыта можно извлечь не так много уроков, кроме отрицательного урока, что ни социал-демократия, ни большевизм не имели отношения к проблемам пролетарской революции. Однако, противостоя обоим, пусть и непоследовательно, Роза Люксембург открыла другой путь к социалистической революции. Несмотря на некоторые ошибочные представления в отношении теории и некоторые иллюзии относительно социалистической практики, её революционный импульс дал существенные элементы, необходимые для социалистической революции: непревзойдённый интернационализм и принцип самоопределения рабочего класса внутри его организаций и внутри общества. Серьёзно принимая девиз, что эмансипация пролетариата может быть только его собственным делом, она соединила революционное прошлое с революционным будущим. Её идеи, таким образом, остаются столь же живыми, как и сама идея революции, в то время как все её противники в старом рабочем движении стали неотъемлемой частью разлагающегося капиталистического общества.

ПРИМЕЧАНИЯ

1. Для биографической информации см. John P. Nettl, «Rosa Luxemburg», 2 тома (London: Oxford University Press, 1966).
2. Эдуард Бернштейн, «Die Voraussetzungen des Sozialismus und die Aufgaben der Sozialdemokratie», переведено как «Эволюционный социализм» (1899; NY: Schocken, 1961).
3. Михаил И. Туган-Барановский, «Die Theoretischen Grundlagen des Marxismus» [Теоретические основы марксизма] (Leipzig: Duncker and Humblot, 1905).
4. Карл Маркс, «Капитал», том 2, «Процесс обращения капитала» (1885; Chicago: Charles Kerr, 1926), с. 532.
5. Там же, с. 578.
6. Михаил Калецкий, «Проблема эффективного спроса с Туган-Барановским и Розой Люксембург».
7. Джоан Робинсон, Введение к Роза Люксембург, «Накопление капитала» (1913; London: Routledge and Kegan Paul, 1951).
8. Люксембург, «Русская революция» (1922), в «Русская революция и ленинизм или марксизм?» (Ann Arbor: University of Michigan Press, 1961), с. 39.
9. Там же.
10. Там же.
11. Люксембург, «Организационные вопросы русской социал-демократии» (1904), Там же, с. 102.
12. Люксембург, «Русская революция», Там же, с. 69.
13. Там же, с. 72.
14. Люксембург, «Социальная реформа или революция» (1899; NY: Pathfinder, 1973).
15. Люксембург, «Массовая забастовка, политическая партия и профсоюзы» (1906; NY: Harper and Row, 1971).
16. Себастьян Хаффнер, «Провал революции» (NY: Library Press, 1972), с. 12.