Левая мысль в России снова актуальна — и снова бессильна. Концепции Бориса Кагарлицкого объясняют глобальные кризисы, вскрывают механизмы эксплуатации, предсказывают социальные взрывы. Но эта объяснительная сила не конвертируется в практику. Теория работает — стратегия отсутствует.
Кагарлицкий — не пророк, не ортодокс, не маргинал. Он узловая фигура полупериферийной левой: диссидент, ставший марксистом, критик, превратившийся в систематизатора. Его траектория от подпольных кружков 1970-х к мир-системному анализу 2000-х — это интеллектуальная биография целого поколения. Изучать Кагарлицкого — значит изучать симптом эпохи, когда революционная теория утратила связь с революционной практикой.
Но главное противоречие его наследия ещё фундаментальнее. Теоретик, посвятивший карьеру критике капиталистического центра и его эксплуатации периферии, в момент реального конфликта между Россией и западными державами встал на сторону США и ЕС — то есть на сторону того самого центра, против которого выступал десятилетиями. Этот парадокс обнажает изъян не частный, а системный: европоцентричность мир-системного анализа, неспособность выйти за рамки либеральной геополитической оптики, подмену антикапиталистической позиции атлантизмом.
Речь пойдёт о четырёх вещах. Первое: как диссидентский опыт трансформировался в марксистскую оптику и почему этот синтез определил всё дальнейшее. Второе: что представляет собой «кагарлицкианство» как система идей — от интерпретации России как периферии до роли интеллигенции в социальных изменениях. Третье: где эта система даёт сбой — идеализация революций, недооценка институтов, европоцентричный взгляд на глобальную борьбу. Четвёртое: как этот сбой проявился в конкретном политическом выборе и что это говорит о границах самого мир-системного подхода.
Этот подход позволяет видеть не отдельные идеи, а целостную парадигму с её внутренними противоречиями. Проблема не в том, что Кагарлицкий ошибается в частностях. Проблема в том, что его теория устроена так, что объяснение подменяет действие, а критика периферийности воспроизводит зависимость от центра на новом уровне.
*На территории РФ по закону является иностранным агентом, проходил дело об экстремизме.
Авторы: Г.Я. Шпрее, С. Новикова
Четвертая редакция от 01.01.2026
Этапы интеллектуальной эволюции
Ранний период: от диссидентства к марксизму
Диссидентский опыт 1970-х годов оказал значительное влияние на формирование у Кагарлицкого глубокого скептицизма по отношению к любым официальным доктринам и идеологиям. В условиях, когда альтернативные политические кружки подвергались преследованиям, а идеологическое давление со стороны государства было невыносимым, у него выработалась установка на независимый и критический анализ происходящего. Важно отметить, что здесь речь идет не о героизме сопротивления, а о полученной интеллектуальной прививке: недоверие к готовым схемам и догмам, будь то советский марксизм-ленинизм или либеральное диссидентство, стало основой его мышления.
Переход Кагарлицкого к марксизму не означал отказа от критического подхода, а, напротив, стал его углублением. Советский опыт требовал тщательного объяснения: почему же социалистические декларации в итоге обернулись бюрократическим аппаратом, и каковы истинные механизмы классовых противоречий в «бесклассовом обществе». Кагарлицкий нашел ответ не в отказе от марксизма, а в его очищении от государственной упаковки и идеологических наслоений. В своей работе «Восстание среднего класса» (1991) он формулирует мысль о том, что «в этом смысле её продолжением можно считать советскую интеллигенцию — ту её часть, которая исповедовала искренние демократические идеалы». Эта фраза о преемственности критической традиции стала ключом к пониманию марксизма как инструмента анализа, а не как идеологии власти.
Таким образом, у Кагарлицкого сложился уникальный синтез: диссидентская недоверчивость, основанная на личном опыте борьбы с репрессивной системой, и марксистская методология, позволяющая глубже понять социальные процессы. Этот сплав подходов позволял анализировать Советский Союз не как аномалию, а как особую форму капиталистической периферии. Как отмечает Кагарлицкий в своей работе «Периферийная империя» (2004), марксизм привлекал именно тем, что в нём ставились вопросы радикального революционного преобразования общества, — но теперь эти вопросы обращались против системы, которая сама называла себя марксистской.
Однако уже на этом этапе закладывается внутреннее противоречие, которое проявится позже. Диссидентская оптика формировалась в контексте взаимодействия с западным либерализмом — через самиздат, правозащитное движение и ориентацию на «свободный мир». Марксистская критика накладывалась на эту основу, но не отменяла её. Европа и США оставались для диссидентов точкой отсчёта — как образец демократии, к которому стремились, и как капиталистическое ядро, с которым марксисты сопоставляли свою теорию. Периферийность России осмыслялась через противопоставление развитому Западу, а не через поиск собственной уникальной траектории развития.
На этом этапе закладывается главное противоречие, которое проявится позже: вера в возможность революционного преобразования общества при сохранении европоцентричной системы координат. Это противоречие будет продолжать влиять на мышление и действия как диссидентов, так и марксистов, ставя под сомнение возможность создания подлинно независимого и самобытного пути для России.
Период постсоветского осмысления: Россия в глобальном контексте
Распад Советского Союза стал катализатором для Кагарлицкого, заставив его пересмотреть и переформулировать ключевые вопросы, касающиеся как внутренней, так и внешней политики России. Он задается важными вопросами: что именно рухнуло — социализм как система или лишь его имитация, созданная для поддержания власти? Каково будущее России — движется ли она к капитализму или же к какому-то иному, возможно, более сложному и многогранному социально-экономическому строю? Неолиберальные реформы, проведенные в 1990-х годах, стали для него своего рода лабораторией, в которой можно было наблюдать, как периферийные страны интегрируются в мировую экономическую систему через шоковую терапию и процессы деиндустриализации.
В этом контексте мир-системный подход Иммануила Валлерстайна предоставил Кагарлицкому необходимую оптику для глубокого анализа происходящих процессов. Россия, по его мнению, не следует рассматривать просто как «страну с переходной экономикой», а как полупериферию, находящуюся в сложном положении между центрами глобального капитала и зависимыми окраинами. Это положение порождает двойственность: Россия, с одной стороны, эксплуатирует более слабые страны, а с другой — сама зависит от более сильных экономических игроков. В результате возникает гетерогенность: в своей работе «Периферийная империя» Кагарлицкий описывает экономический ландшафт России как мозаику, в которой соседствуют различные формы капитализма — от «дикого архаического капитализма» до позднего капитализма, характеризующегося консюмеризмом и информационным обществом.
Из этого анализа вырастает концепция многополярности, которая становится основой для дальнейших размышлений Кагарлицкого. В своей работе «От империй — к империализму» (2010) он формулирует мысль о том, что «мировая экономика переходит к модели взаимодействующих и борющихся «центров силы». Одним из таких центров может и должна стать Россия». Эта идея звучит как программа деколонизации, однако она остается в рамках существующей мир-системной иерархии. Россия может стать «центром», но сама структура центр-периферия не подвергается сомнению.
Важным аспектом в этом контексте становится роль интеллигенции. Если рабочий класс оказался деморализованным в результате приватизации, а крестьянство практически исчезло, то кто же способен к критическому осмыслению происходящего? Ответ Кагарлицкого заключается в образованном слое, но только в той его части, которая не адаптировалась к неолиберальной повестке. Он ищет субъектов изменений и находит их в интеллектуалах, сохранивших критический потенциал и готовых к активным действиям.
Тем не менее, именно в 1990-е годы проявляется ключевая слабость этого подхода. Критика неолиберализма часто сочетается с некритическим восприятием западных демократических институтов. Например, Международный валютный фонд (МВФ) и Всемирный банк разоблачаются как агенты периферизации, однако НАТО и Европейский Союз остаются легитимными структурами международного порядка. Таким образом, экономическая зависимость подвергается критике, в то время как геополитическая зависимость нормализуется и воспринимается как данность.
Проблема становится особенно очевидной, когда анализ переходит к стратегии. Описать положение России как полупериферии — это одно, но предложить реальные пути выхода из этого положения — совершенно другое. Здесь теория Кагарлицкого начинает буксовать, поскольку выход из сложившейся ситуации мыслится только через приближение к западной модели, а не через ее преодоление. Это создает определенные ограничения для его подхода, ставя под сомнение возможность радикальных изменений в существующей системе.
Кагарлицкианство: синтез идей
Мир-системный анализ: Россия как периферия
Кагарлицкий, опираясь на идеи Валлерстайна, адаптировал концепцию мир-системы, включив в неё российскую специфику. В классической модели мир-системы глобальное неравенство объясняется через разделение труда: в центре сосредоточены технологии и сверхприбыли, в то время как периферия предоставляет сырьё и дешёвую рабочую силу. Полупериферия, в свою очередь, играет роль некоего буфера, балансируя между этими двумя полюсами.
В контексте этой схемы Россия рассматривается как «периферийная империя». Этот термин, хотя и точный, вызывает определённые противоречия: империя подразумевает доминирование, тогда как периферия ассоциируется с подчинением. В своей книге «Между классом и дискурсом» (2003) Кагарлицкий демонстрирует, как оба этих статуса могут сосуществовать. Российская империя проходила процесс модернизации под давлением более развитых стран, при этом сохраняя свою имперскую структуру. СССР повторил этот паттерн, осуществляя индустриализацию как ответ на внешние угрозы, интегрируя республики в имперскую систему, но оставаясь зависимым от западных технологий, несмотря на формальную автаркию.
Постсоветская Россия унаследовала эту двойственность. Экономика страны по-прежнему зависит от экспорта сырья в центр, в то время как политическая элита стремится к самостоятельной роли на международной арене. Социальная структура страны также расколота: элиты интегрированы в глобальные сети, тогда как широкие массы населения живут в условиях полупериферийной реальности.
Такой подход позволяет выявить скрытые механизмы, стоящие за явлениями, которые на первый взгляд могут показаться непонятными. Например, почему реформы 1990-х годов не привели к ожидаемому процветанию, а, наоборот, к деградации? Ответ заключается в том, что интеграция периферии в мировой рынок всегда осуществляется на условиях центра. Почему же геополитические амбиции России постоянно сталкиваются с экономическими ограничениями? Причина в том, что полупериферия не может проводить политику ядра, обладая экономикой периферии.
Однако здесь возникает и другая проблема. Мир-системный подход, хотя и объясняет структурные ограничения, не предлагает реальных путей выхода из сложившейся ситуации. Если положение России определяется её местом в глобальной иерархии, то изменить это положение можно лишь изменив саму систему. Но как это сделать? Кагарлицкий намекает на необходимость революции, но возникает вопрос: какую именно революцию можно осуществить, находясь внутри периферии и стремясь изменить её периферийный статус?
Мир-системный анализ Валлерстайна возник как критика евроцентризма теорий модернизации, однако сам он остался в рамках этой логики. Понятия «центр» и «периферия» продолжают отражать ту же схему «развитые — отсталые», только теперь они переведены на язык структурной зависимости. Запад по-прежнему остаётся точкой отсчёта, эталоном развития, а периферия определяется негативно — через отсутствие тех характеристик, которые присущи центру.
Кагарлицкий унаследовал эту рамку и не смог выйти за её пределы. Его критика неолиберализма остаётся критикой, исходящей из западной парадигмы. Европа и США представляют собой капиталистическое ядро, эксплуатирующее периферию, но одновременно служат образцом политической организации, культуры и социальных достижений. Концепции демократии, прав человека и гражданского общества берутся из опыта центра и проецируются на периферию как нечто нормальное и желаемое.
Именно здесь кроется корень будущего противоречия: периферия не может стать центром, подражая центру, поскольку это лишь укрепляет её зависимость. Однако альтернативная траектория развития не мыслится, потому что за пределами мир-системной схемы оказывается пустота, что ставит под сомнение возможность выхода из сложившейся ситуации и поиска новых путей развития.
Роль интеллигенции и критика неолиберализма
Кагарлицкий, в своих работах, смещает акцент с традиционного пролетариата на интеллигенцию как потенциальный субъект изменений в обществе. В классическом марксизме рабочий класс рассматривается как главный агент революционных преобразований, поскольку он находится в состоянии максимального отчуждения и в то же время обладает высокой степенью организации, обусловленной производственными процессами. Однако, если обратиться к российской действительности 1990-х годов, мы увидим, что рабочий класс оказался деморализованным и атомизированным, сосредоточенным на выживании в условиях экономического кризиса. Вопрос, который встает перед нами, заключается в том, кто же тогда способен к критическому анализу и политическому действию в такой ситуации?
Ответ Кагарлицкого заключается в интеллигенции, но не в её всей массе. В своей книге «Реставрация в России» (2000) он выделяет ту часть интеллигенции, которая сохранила критическую позицию и не вписалась в неолиберальный консенсус. Это образованный слой, способный видеть системные противоречия и формулировать альтернативные пути развития. Однако важно отметить, что это не является марксистской ортодоксией, а скорее адаптацией к специфическим условиям России: когда пролетариат молчит, именно интеллектуалы берут на себя роль говорящих.
Тем не менее, существует серьезная проблема: интеллигенция, как субъект революции, оказывается довольно слабой. Она сильно зависит от институтов власти, таких как университеты, средства массовой информации и издательства, что ограничивает её возможности. Более того, она часто оказывается оторванной от народных масс, склонной к рефлексии, но не к активным действиям. Кагарлицкий осознает эту проблему, однако не предлагает решения, и его концепция оказывается в состоянии неопределенности между теоретической критикой и практической беспомощностью.
Критика неолиберализма, представленная Кагарлицким, является системной и убедительной. В его работах 2000-х годов, таких как «Политология революции» (2007) и «От империй — к империализму» (2010), рыночные реформы рассматриваются не как случайная ошибка, а как закономерный процесс. Периферия интегрируется в мировую капиталистическую систему через деиндустриализацию, приватизацию и формирование компрадорских элит. Либерализация, как правило, приводит к зависимости, а демократизация — к возникновению нового типа авторитаризма.
Этот анализ действительно работает и помогает объяснить, почему обещания процветания не были выполнены, почему вместо ожидаемой конвергенции с Западом произошла консервация отсталости, и почему социальное неравенство возросло до катастрофических масштабов. Однако критика неолиберализма сама по себе не приводит к возникновению альтернативных решений. Кагарлицкий демонстрирует, что не работает, но не предлагает, что же может работать. Его антинеолиберализм оказывается диагнозом без рецепта. В этом контексте связь с интеллигенцией становится ключевой: интеллектуалы могут разоблачать существующую систему, но не способны её разрушить. Более того, их позиция как наблюдателей, а не активных участников, лишь воспроизводит состояние пассивности.
Когда же возникают движения, способные к практическому действию, оказывается, что они не вписываются в левую схему, предложенную Кагарлицким. Эти движения не читают Валлерстайна, не используют язык классовой борьбы и не признают гегемонии западной демократии. В результате теория сталкивается с реальностью, и, к сожалению, выбирает не реальность. Это подчеркивает необходимость пересмотра подходов и поиска новых путей для понимания и изменения существующего порядка.
Методологические противоречия наследия
Идеализация революций и недооценка институтов
Кагарлицкий, известный своими критическими взглядами на экономический детерминизм, акцентирует внимание на значении субъективного фактора в исторических процессах. Он утверждает, что революции совершаются людьми, а не безликими объективными законами. В его понимании, именно воля, сознание и политический выбор определяют исход исторических событий. В своей работе «Марксизме: не рекомендовано для обучения» (2006) он открыто заявляет, что история создаётся людьми, а не экономическими структурами, что звучит особенно убедительно и свежо на фоне механистического подхода марксизма, который часто игнорирует человеческий фактор.
Однако такая позиция, на первый взгляд, может привести к волюнтаризму. Если революция зависит исключительно от воли людей, то возникает вопрос: почему же революций так мало, и почему они зачастую заканчиваются провалом? Кагарлицкий склонен идеализировать спонтанность массовых движений, представляя народ как активную силу, способную свергнуть бюрократию и осуществить самоорганизацию. Это звучит вдохновляюще, но, к сожалению, не соответствует реальности.
На практике реальные революции требуют не только спонтанности, но и тщательной организации. Необходимо не просто стихийное движение, а координация действий, четкая стратегия и понимание того, как действовать в условиях сложной политической среды. Кагарлицкий, к сожалению, игнорирует этот важный аспект. Он критикует формальные институты, считая их ограничителями революционной инициативы, но не предлагает альтернативных механизмов, которые могли бы эффективно заменить их. В результате его концепция, хотя и вдохновляющая, оказывается неработоспособной.
Особенно проблематичной является недооценка институциональных барьеров, которые играют ключевую роль в революционных процессах. Государственные структуры, бюрократия и силовые аппараты — это не просто декорации, которые можно смести волной протеста. Это устойчивые системы, обладающие собственными интересами и ресурсами, которые способны сопротивляться, адаптироваться и подавлять любые попытки изменения. Кагарлицкий рассматривает их как пассивные объекты революционного действия, что является серьезной ошибкой.
Ярким примером служит его анализ «цветных революций» 2000-х годов. В своих статьях и выступлениях того времени Кагарлицкий приветствовал массовые протесты в постсоветских странах, рассматривая их как проявление народной воли против авторитарных режимов. Он видел в этих движениях потенциал для социальных преобразований и спонтанную энергию масс. Однако институциональные механизмы, стоящие за этими «революциями», такие как финансирование западными фондами, координация через неправительственные организации и их встроенность в геополитические стратегии НАТО, оставались вне его анализа.
Когда аналогичные протесты начались в России в 2011-2012 годах, Кагарлицкий поддержал их по той же логике: это было массовое движение против авторитаризма. Однако вопросы о том, кто координирует эти действия, кто их финансирует, какие силы стоят за ними и куда ведёт это движение, отходили на второй план перед образом «революционной спонтанности».
Постсоветские протесты 2010-х годов наглядно продемонстрировали, что спонтанность без организации ведёт к поражению. Репрессивные институты оказались гораздо более устойчивыми, чем предполагала теория Кагарлицкого. А стратегии преодоления этой устойчивости у него, к сожалению, не было. Его теория может объяснить, почему люди выходят на улицы, но не даёт ответа на вопрос, почему они проигрывают и кому именно они проигрывают. Это оставляет значительный пробел в понимании динамики революционных процессов и их исходов.
Европоцентричность мир-системной оптики
Мир-системный анализ, разработанный Иммануилом Валлерстайном, который стал основой для концепции Кагарлицкого, имеет серьезный недостаток: он изначально европоцентричен. Это означает, что категории «центр» и «периферия» не являются нейтральными описательными терминами, а представляют собой нормативную иерархию, в которой Запад выступает в роли основного эталона, к которому периферийные страны должны стремиться. Таким образом, Кагарлицкий, критикуя неолиберализм и разоблачая механизмы эксплуатации периферии со стороны центра, тем не менее, остается в рамках западной парадигмы анализа.
В этом контексте Россия определяется не через собственные достижения или уникальные пути развития, а лишь через свое отличие от Европы и США, что проявляется в акцентах на отсталости, зависимости и недоразвитости. Это создает ситуацию, в которой Россия рассматривается как периферийная страна, которая всегда остается в тени Запада, стремясь к его стандартам и нормам. Даже когда Кагарлицкий критикует капитализм центра, сам центр продолжает оставаться эталоном политической культуры, демократии и прав человека. Образцовая революция всегда воспринимается как западная революция, будь то Французская революция или Октябрьская в интерпретации западного марксизма. Образцовые рабочие движения и левая политика также ассоциируются исключительно с европейскими примерами, такими как Париж, Берлин или Лондон.
Что же остается за пределами этой рамки? Все те формы сопротивления и социального протеста, которые не вписываются в западную траекторию. Это могут быть незападные формы солидарности, религиозные мотивы социальных движений, антиколониальные движения, которые не используют язык европейского марксизма. Для Кагарлицкого такие явления либо рассматриваются как «отсталость», либо как «реакция», либо просто игнорируются как политические субъекты.
В своей работе «Между классом и дискурсом» (2003) Кагарлицкий упоминает о «гетерогенности» российского общества, однако эта гетерогенность всегда описывается в негативном ключе: «архаический капитализм» соседствует с «поздним капитализмом», традиционные ценности мешают модернизации, а провинция тормозит развитие столицы. Мыслить эту гетерогенность как ресурс, как источник альтернативности и как основу для незападного пути — это выходит за пределы его концептуального аппарата.
Таким образом, Кагарлицкий оказывается слеп к тем теориям, которые пытались преодолеть европоцентризм. Например, теория зависимого развития, разработанная латиноамериканскими марксистами, такими как Кардозо, Фалетто и Дос Сантос, показывает, что периферия развивается не просто медленнее центра, а принципиально иначе, по логике, заданной самой зависимостью. Периферийный капитализм не является «недоразвитием» капитализма центра, а представляет собой особую систему со своими уникальными законами.
Синдикализм, как теория самоорганизации трудящихся без партийной бюрократии, предлагал альтернативу как большевистскому авангардизму, так и западному парламентаризму. В российском контексте, где государство всегда оказывало давление на общество, синдикалистская идея прямого действия и горизонтальных связей могла бы стать продуктивной. Однако Кагарлицкий игнорирует эту идею, поскольку она не вписывается в его схему «интеллигенция как авангард».
Левое евразийство стремилось выработать уникальную левую идентичность, которая бы не зависела от западных концепций и подходов. Оно пыталось соединить критику капитализма с отказом от доминирования европейской гегемонии, что стало важным аспектом его философии. В этом контексте стоит отметить, что третьемиризм, который активно развивался в антиколониальных движениях 1960-70-х годов, предлагал совершенно иную геополитическую перспективу. Он рассматривал «третий мир» как самостоятельный проект, который не подчиняется ни капиталистическим, ни советским моделям, тем самым открывая новые горизонты для понимания глобальной политики.
Однако все эти идеи остаются за пределами концепции «кагарлицкианства», поскольку они требуют отказа от традиционной мир-системной рамки, которая часто рассматривает страны через призму их зависимости от Запада. Вместо этого они предполагают необходимость осмысления России не как неудавшейся версии Европы, а как уникальной федерации, обладающей своей собственной исторической и культурной траекторией, которая объединяет как западные, так и восточные элементы. Это также подразумевает поиск субъектов изменений не в европеизированной интеллигенции, а в тех социальных слоях, которые сохранили незападные, идеализированные формы организации и взаимодействия. Таким образом, левое евразийство и третьемиризм предлагают альтернативные пути для понимания и трансформации общества, которые могут быть более адекватными для стран, находящихся на периферии западной цивилизации.
Европоцентричность — это не просто академическая проблема, но и политическая слепота. Когда возникает реальный конфликт между Россией и западным центром, эта слепота может привести к выбору в пользу центра, поскольку он остается точкой отсчета, даже когда подвергается критике.
Главный парадокс: теория против практики
Когда периферия восстаёт против центра
На протяжении десятилетий Кагарлицкий неустанно критиковал капиталистический центр за его систематическую эксплуатацию периферийных стран. Он использовал широкий аналитический аппарат, включая такие понятия, как неолиберализм, Международный валютный фонд (МВФ), долговая кабала, неравный обмен и навязывание «вашингтонского консенсуса». Все эти инструменты были направлены на разоблачение механизмов подчинения, которые использовались для угнетения стран, находящихся на периферии мировой системы. В этой концептуальной схеме Россия выступает как жертва периферизации — страна, которая была интегрирована в глобальную экономику на унизительных условиях, что привело к утрате её промышленного потенциала и суверенитета.
Логика критики Кагарлицкого предполагает солидарность с любыми формами сопротивления, которые возникают на периферии в ответ на гегемонию центра. Когда Венесуэла принимает решение о национализации своей нефтяной отрасли, когда Боливия выходит из неолиберальных программ, когда антиглобалистские движения организуют протесты и блокируют саммиты МВФ, Кагарлицкий приветствует эти действия как проявление сопротивления эксплуатации и борьбы периферии за самоопределение.
Однако, когда Россия — та самая периферия, о которой он писал — вступает в открытый конфликт с западными державами, бросая вызов расширению НАТО и отказываясь подчиняться правилам, установленным в 1990-е годы, Кагарлицкий занимает совершенно противоположную позицию. В 2022 году, с началом военных действий на Украине, он оказывается на стороне США и Европейского Союза.
Это не просто частное мнение по конкретному конфликту; это свидетельство системного провала теории. Весь мир-системный анализ, вся критика империализма и концепция борьбы периферии против центра оказываются неработоспособными в момент реального столкновения. Объяснение, которое предлагает Кагарлицкий, является показательным. Он утверждает, что поддерживает не российское государство, а украинский народ в его борьбе против агрессии. Он называет войну империалистическим проектом Путина, который не имеет никакого отношения к антизападному сопротивлению. Кагарлицкий считает, что нельзя поддерживать авторитарный режим только потому, что он конфликтует с США.
Эти аргументы звучат морально безупречно, однако они не представляют собой мир-системный анализ, а скорее являются либеральной моралистикой. По логике самого Кагарлицкого, конфликт следует анализировать не через моральные категории (агрессор-жертва), а через структурные позиции в мировой системе. Россия, как полупериферия, бросает вызов гегемонии центра. США и ЕС используют украинский кризис для дальнейшей периферизации России — через санкции, изоляцию и экономическое удушение. Это классический механизм поддержания иерархии.
Тем не менее, Кагарлицкий, несмотря на свои прежние взгляды и теории, отказывается от своей собственной концепции, которая ранее основывалась на структурном анализе. Вместо того чтобы продолжать исследовать и анализировать социальные и экономические структуры, он начинает прибегать к моральному осуждению, что, безусловно, меняет его подход к различным вопросам. Вместо того чтобы критиковать империализм, исходящий от центра, он начинает осуждать так называемый «империализм» периферийных стран, что вызывает вопросы о его объективности и последовательности. Вместо того чтобы проявлять солидарность с теми, кто сопротивляется гегемонии, он выбирает солидарность с самой гегемонией, что также может быть воспринято как предательство идеалов, которые он ранее отстаивал.
Показательно, что аналогичные конфликты и ситуации он интерпретирует совершенно иначе в зависимости от контекста. Например, когда Иран активно сопротивляется американским санкциям, это воспринимается как справедливая борьба против империализма, что подчеркивает его поддержку стран, находящихся под давлением. Когда Китай противостоит западному давлению, это считается законным актом самоопределения, что также говорит о его симпатиях к странам, стремящимся к независимости, однако мнение может резко смениться на прямо противоположное. Когда Россия делает то же самое, его позиция резко меняется, и это действие вдруг становится «авторитарной агрессией». Таким образом, его подход к интерпретации международных конфликтов и политических действий становится избирательным и противоречивым, что ставит под сомнение его объективность и научную добросовестность.
Такой двойной стандарт указывает не на сбой теории, а на изменение позиции. Европоцентричность мир-системного анализа в момент кризиса оборачивается атлантизмом. Периферия имеет право на сопротивление, но только если это сопротивление санкционировано западной левой повесткой. Если оно говорит правильным языком, вписывается в прогрессивный нарратив и не пугает европейскую аудиторию.
Российское сопротивление, существующее в текущих условиях, не соответствует всем тем критериям, которые обычно применяются для анализа подобных движений. В отличие от многих современных протестных движений, оно опирается на традиционные ценности, а не на постматериалистические идеалы, которые характерны для западных обществ. Это сопротивление активно мобилизует национальную идентичность, подчеркивая важность культурных и исторических корней, а не сосредотачивается на классовом сознании, которое обычно является основой для левых движений в Европе.
Кроме того, российское сопротивление использует государственные механизмы и ресурсы, а не полагается на развитие гражданского общества, как это происходит в других странах. Это означает, что оно не стремится к созданию независимых институтов, которые могли бы представлять интересы граждан, а скорее действует в рамках существующей государственной структуры. И, что особенно важно, это сопротивление направлено против Запада, который для европейской левой остается важной системой координат и ориентиром.
Российское корпоративное общество, которое в значительной степени зависит от природных ресурсов и активно продает их на международных рынках, в том числе и Западу, не борется в классическом понимании этого слова. Оно не выступает как колония, стремящаяся к освобождению от метрополии, а скорее представляет собой традиционную сырьевую экономику, которая пытается выработать для себя условия самостоятельности и независимости. Однако, если в этом противостоянии побеждает центр, то отношения между различными регионами и государствами возвращаются к прежним условиям, которые, как правило, оказываются менее благоприятными и более жесткими, чем ранее. Это важный аспект, который Кагарлицкий, похоже, сознательно игнорирует в своем анализе.
Кагарлицкий оказывается перед выбором: следовать своей теории или оставаться верным культурному контексту. Он выбирает второе. В этом выборе нет ничего уникального — так поступило большинство российской либеральной и левой интеллигенции. Однако для теоретика, посвятившего свою карьеру критике центра и защите периферии, этот выбор оказывается разрушительным.
Теория, которая изначально была разработана с целью объяснения геополитических конфликтов через призму мир-системной иерархии, оказывается не в состоянии эффективно применить свои аналитические инструменты к одному из самых значительных конфликтов современности. В результате этого аналитическая схема начинает давать сбой, и вместо того, чтобы предоставить объективный анализ, в дело вступает идеологический рефлекс. В рамках этой идеологической конструкции Запад представляется как символ прогресса и современности, тогда как Россия воспринимается как олицетворение реакции и консерватизма. Таким образом, даже в тех случаях, когда Запад может использовать ресурсы или возможности России в своих интересах, поддержка оказывается сосредоточенной именно на Западе, а не на объективной оценке ситуации. Это подчеркивает, как идеология может затмить рациональный анализ и привести к однобокому восприятию сложных международных отношений.
Это и есть главное противоречие кагарлицкианства. Это не ошибка в частностях, а системный сбой. Теория работает до тех пор, пока анализируемый конфликт находится на расстоянии — в Латинской Америке, в Африке или в историческом контексте. Но когда конфликт касается самого аналитика, его культурной идентичности и референтной группы, теория оказывается бессильной.
Воспроизводство зависимости через критику
Парадокс кагарлицкианства представляет собой нечто гораздо более сложное и многогранное, чем просто политический выбор в рамках конкретной ситуации. Проблема заключается в том, что сама критическая позиция, которую Кагарлицкий развивал на протяжении многих десятилетий, структурно воспроизводит зависимость от Запада, что ставит под сомнение ее истинную независимость и оригинальность.
Критика периферийности, которую он осуществляет, ведется на языке западной теории — таких как марксизм, мир-системный анализ, постмодернизм и критическая социология. Все эти теоретические инструменты были разработаны в интеллектуальных центрах Европы и Америки. Таким образом, российский левый интеллектуал оказывается в роли импортера западных концепций, переводчика и адаптера, который смотрит на свою страну через призму идей Валлерстайна, Фуко и Грамши. Он легитимирует свою позицию, ссылаясь на авторитеты из Западного мира, что подчеркивает его зависимость от внешних источников.
Эта интеллектуальная зависимость не является случайной. Она вытекает из самой логики периферийности, где у периферийных стран нет своего теоретического языка, и они вынуждены заимствовать язык центра. У них нет признанных на глобальном уровне мыслителей, и поэтому они цитируют тех, кто находится в центре. Даже критика центра осуществляется с использованием инструментов, созданных в самом центре.
Кагарлицкий, безусловно, осознает существующую проблему, которая затрагивает многие аспекты современного общества. В своей работе под названием «Между классом и дискурсом» он поднимает важный вопрос о так называемой «культурной гегемонии» Запада. Он указывает на то, что даже критические взгляды, исходящие от левых интеллектуалов, зачастую воспроизводят западную оптику, что ставит под сомнение их подлинность и независимость. Тем не менее, несмотря на осознание данной проблемы, Кагарлицкий не находит эффективных решений. Он продолжает работать в рамках той же парадигмы, в которой, по его мнению, нет реальных альтернатив. Это создает определенные ограничения для его анализа и выводов, поскольку он не может выйти за рамки существующих концептуальных рамок, что, в свою очередь, ставит под сомнение возможность глубоких изменений в понимании культурных и социальных процессов.
Альтернатива потребовала бы разработки критического языка, который не был бы западным. Необходима теория, способная описать российскую (или, шире, евразийскую, незападную) реальность не через сравнение с Европой, а исходя из внутренней логики. Концептуализация социальных процессов должна происходить не через классы в марксистском понимании, а через те формы организации, которые существуют в России — общины, сети, неформальные иерархии, традиционные солидарности.
Несмотря на то, что такие попытки предпринимались, например, теория зависимого развития в Латинской Америке продемонстрировала, что можно критиковать капитализм, не повторяя западный марксизм. Антиколониальная мысль, начиная от Фанона и заканчивая Саидом, разработала язык сопротивления, который не был заимствован у колонизаторов. Даже в России существовали интеллектуалы, стремившиеся мыслить за пределами западной рамки — от народников XIX века до евразийцев XX века.
Тем не менее, Кагарлицкий игнорирует эти примеры. Для него народничество представляется утопией и символом отсталости, а евразийство — реакционной идеологией. Любая попытка осмыслить Россию вне западной системы координат автоматически попадает в категорию «реакции». В результате остается только одна прогрессивная позиция — это западная левая, адаптированная к российским условиям.
Однако такая адаптация оказывается поверхностной. Можно взять идеи Валлерстайна и применить их к России, искать российские аналоги «органических интеллектуалов» у Грамши или анализировать советскую биополитику через призму Фуко. Все это может дать интересные результаты, но это всегда будет взгляд извне, через призму чужой теории.
Подлинная деколонизация мысли требует совершенно иного подхода. Необходимо задать вопросы: а что, если у России есть свой уникальный путь, который не сводится к «догоняющей модернизации»? Что, если периферийность — это не недостаток, который нужно преодолеть, а особая позиция, которая может стать ресурсом? Что, если сопротивление гегемонии центра не должно повторять формы западных революций, а должно изобрести свои собственные?
Эти вопросы кагарлицкианство не может задать, поскольку ответы на них находятся за пределами западной теории, которая является его единственным инструментом. Критик периферийности сам остается периферийным интеллектуалом, зависимым от центра в своем способе мышления.
Когда же эта зависимость становится очевидной — например, в момент конфликта между Россией и Западом — выбор оказывается предопределенным. Интеллектуал, мыслящий западными категориями, идентифицирующий себя с западной левой и ориентирующийся на западную аудиторию, не может встать против Запада, даже если его собственная теория этого требует.
Таким образом, критика эксплуатации превращается в воспроизводство эксплуатации на уровне теории. Борьба с зависимостью оказывается формой этой самой зависимости. Объяснение подменяет действие, поскольку действие потребовало бы разрыва с тем интеллектуальным контекстом, который предоставляет возможность для объяснения.
К следующим частям: альтернативные оптики
Критика кагарлицкианства выявляет более глубокую и общую проблему, с которой сталкивается постсоветская левая мысль. Интеллектуальная зависимость от Запада, европоцентричность теоретического аппарата и неспособность представить незападный проект эмансипации — все это не следует рассматривать как личные недостатки Кагарлицкого, а как симптомы системного кризиса, охватившего левую мысль в постсоветском пространстве.
Для преодоления этого кризиса необходимо не просто уточнение деталей мир-системного анализа, но и радикальная смена парадигмы. Нам нужны новые теоретические инструменты, которые позволят анализировать российскую реальность изнутри, а не через призму сравнения с Западом. Необходима концептуализация сопротивления, которая не будет копировать западные модели революции, а будет исходить из уникальных особенностей незападных обществ.
Существуют такие инструменты, хотя они и остаются на обочине российского левого дискурса. В следующих частях нашего исследования мы рассмотрим четыре альтернативные оптики, каждая из которых предлагает выход за пределы европоцентризма.
Первая из упомянутых оптик — синдикализм, который, будучи теорией горизонтальной самоорганизации, предлагает альтернативный подход как к партийному авангардизму, так и к либеральному парламентаризму. В условиях истории подавления общества государством в России, синдикалистская идея прямого действия, рабочего контроля и федерализма, исходящего снизу, может оказаться более продуктивной и жизнеспособной, чем традиционная марксистско-ленинская модель партии-гегемона. Критический анализ синдикалистского опыта, начиная от испанской Конфедерации трудящихся (CNT) и заканчивая современными экспериментами в Латинской Америке, позволит выявить как возможности, так и ограничения этого подхода в контексте российских реалий, что может способствовать более глубокому пониманию путей социального преобразования.
Вторая оптика — левое евразийство, которое стремится соединить конструктивную критику капитализма с утверждением незападной идентичности. Эта традиция, хоть и противоречивая и обладающая проблематичной историей, содержит в себе продуктивное ядро: попытку осмыслить Россию не как неудавшуюся Европу, а как уникальную федерацию с собственным путем развития. Очищенное от мистицизма и национализма, евразийство может предложить новый язык для описания специфики незападной модернизации и альтернативных форм социальной организации, что может быть особенно актуально в условиях глобальных изменений и вызовов.
Третья оптика — третьемиризм, который был разработан антиколониальными движениями 1960-70-х годов. Он предлагает концепцию «третьего мира» как самостоятельного проекта, который не сводится ни к капитализму, ни к советской модели. Идеи таких мыслителей, как Фанон, Неру и Сукарно, касающиеся незападного пути развития, солидарности угнетённых народов и деколонизации как экономического и культурного процесса, остаются актуальными и по сей день. Применение третьемиристской оптики к современной России позволит увидеть её не как провалившуюся западную демократию, а как постколониальное общество, которое активно борется за своё самоопределение и ищет пути к устойчивому развитию.
Четвёртая оптика — теория сложных систем, которая предлагает альтернативу линейным моделям развития. Вместо упрощённой схемы «отсталость—прогресс» или «периферия—центр», она демонстрирует множественность траекторий, эмерджентные свойства социальных систем, а также значимость случайности и бифуркаций в процессе развития. Российское общество, с его гетерогенностью, многоукладностью и сосуществованием различных темпоральностей, может быть понято не как хаос или переходный этап, а как сложная система со своей внутренней логикой и динамикой. Теория зависимого развития, разработанная латиноамериканскими марксистами, дополнит эту оптику, показывая, что периферийность не преодолевается простым подражанием центру, а требует особой стратегии, учитывающей уникальные условия и контексты.
Каждая из этих оптик имеет свои ограничения, и ни одна из них не предлагает готового решения. Однако вместе они позволяют выйти за пределы европоцентричной рамки, которая удерживает в ловушке как кагарлицкианство, так и большую часть постсоветской левой мысли.
Задача следующих частей нашего исследования не заключается в создании новой всеобъясняющей теории взамен старой. Основная цель — продемонстрировать возможность мышления за пределами западной гегемонии. Показать, что критика капитализма не обязана принимать западные формы и содержание. Что сопротивление эксплуатации может опираться на незападные традиции солидарности. Что периферия способна не только страдать и сопротивляться, но и производить собственное теоретическое знание.
Кагарлицкий остаётся важной фигурой — не как образец для подражания, а как симптом более широкой проблемы. Его интеллектуальная траектория показывает, куда может привести критика, не освобождённая от колониальных представлений, анализ, не освобождённый от западной оптики, и революционная риторика, не готовая к разрыву с интеллектуальной метрополией.
В следующих частях мы покажем, что другой путь возможен. Что левая мысль на периферии может быть не просто эхом западных дискуссий, а самостоятельным голосом. Что теория способна не только объяснять поражения, но и предлагать стратегии для достижения победы.
Однако для этого необходимо отказаться от святости — святости западного марксизма, святости прогрессивного нарратива, святости мир-системного анализа. Нужно признать, что критика тоже может быть формой колонизации. И что освобождение начинается с освобождения мышления.
Список литературы
Кагарлицкий Б.Ю. Восстание среднего класса. — М.: Ультра.Культура, 2003. — 352 с.
Кагарлицкий Б.Ю. Периферийная империя: Россия и миросистема. — М.: Ультра.Культура, 2004. — 528 с.
Кагарлицкий Б.Ю. Между классом и дискурсом. Левые интеллектуалы на страже капитализма. — М.: Дом интеллектуальной книги, 2003. — 256 с.
Кагарлицкий Б.Ю. Марксизм: не рекомендовано для обучения. — М.: Алгоритм, Эксмо, 2006. — 480 с.
Кагарлицкий Б.Ю. Политология революции. — М.: Алгоритм, 2007. — 592 с.
Кагарлицкий Б.Ю. От империй — к империализму. Государство и возникновение буржуазной цивилизации. — М.: Изд. дом ГУ ВШЭ, 2010. — 680 с.
Кагарлицкий Б.Ю. Реставрация в России. — М.: Эдиториал УРСС, 2000. — 376 с.
Валлерстайн И. Миросистемный анализ: Введение. — М.: Территория будущего, 2006. — 248 с.
Юдин Г. Мишель Фуко. Рождение биополитики. Курс лекций, прочитанных в Коллеж де Франс в 1978–1979 учебном году. — СПб.: Наука, 2010. — 448 с.
Белоусов Д.Р. О некоторых новых аналитических и прогнозных подходах и инструментах исследования экономических процессов в условиях нарастающей неопределенности // X Санкт-Петербургский международный экономический конгресс (СПЭК-2025) «Труд и трансформация общества: знание, творчество, ноономика». — Санкт-Петербург, 2025. — С. 1–5.
Бовдунов А.Л. Вызов «деколонизации» и необходимость комплексного переопределения неоколониализма // Вестник РУДН. Серия: Международные отношения. — 2022. — №4. — С. 645–658.
Докторов Б.З., Никулин А.М. Теодор Шанин: «Встанем на стороне света против сил тьмы!» // Социологический журнал. — 2020. — №4. — С. 177–187.
Колодко Г.В. Мир в движении. — Москва: Магистр, 2009. — 575 с.
Мареева Е.В. Русская интеллигенция: от мифа к реальности // Вестник МГУКИ. — 2019. — №1. — С. 190–196.
Розов Н.С. Политическая динамика в современной России: естественное и искусственное // Гуманитарный вектор. — 2013. — №2. — С. 61–65.
Савенков Р. Протестное поведение и действие в современной России: возможности и ограничения // Wschód Europy • Восток Европы • East of Europe. — 2020. — №1. — С. 113–133.
Смирнов А.В., Антоновский А.Ю., Никифоров О.В. «Философский конгресс. Pilot». Беседа А.Ю. Антоновского и О.В. Никифорова с академиком А.В. Смирновым // Вопросы философии. — 2022. — №4. — С. 5–15.
Софронов В.А. Пошли пузыри. Очерк истории русского философского постмодернизма // Логос. — 2003. — №2. — С. 31–35.
Тарасов А. Беседа с Александром Тарасовым // Логос. — 2005. — №3. — С. 162–166.
Фурсов А.И. Капитализм и международные отношения // Знание. Понимание. Умение. — 2015. — №4. — С. 357–361.
Шульц Э.Э. «Социология революции» П. Сорокина: истоки и влияние // Terra Humana. — 2014. — №1. — С. 56–59.
Кардозо Ф.Э., Фалетто Э. Зависимость и развитие Латинской Америки. — М.: ПЕР СЭ, 2002. — 240 с.
Фанон Ф. Отверженные на земле. — М.: Прогресс, 2003. — 344 с.
Белоусов Д.Р. О некоторых новых аналитических и прогнозных подходах и инструментах исследования экономических процессов в условиях нарастающей неопределенности // X Санкт-Петербургский международный экономический конгресс (СПЭК2025) «Труд и трансформация общества: знание, творчество, ноономика». — Санкт-Петербург, 2025. — С. 1–5.
Бовдунов А.Л. Вызов «деколонизации» и необходимость комплексного переопределения неоколониализма // Вестник рудн. Серия: Международные отношения. — 2022. — №4. — С. 645–658.
Докторов Б.З., Никулин А.М. Теодор Шанин: «Встанем на стороне света против сил тьмы!» // Социологический журнал. — 2020. — №4. — С. 177–187.
Колодко Г.В. Мир в движении. — Москва: Магистр, 2009. — 575 с.
Мареева Е.В. Русская интеллигенция: от мифа к реальности // Вестник МГУКИ. — 2019. — №1. — С. 190–196.
Розов Н.С. Политическая динамика в современной России: естественное и искусственное // Гуманитарный вектор. — 2013. — №2. — С. 61–65.
Савенков Р. Протестное поведение и действие в современной России: возможности и ограничения // Wschód Europy • Восток Европы • East of Europe. — 2020. — №1. — С. 113–133.
Смирнов А.В., Антоновский А.Ю., Никифоров О.В. «Философский конгресс. Pilot». Беседа А.Ю. Антоновского и О.В. Никифорова с академиком А.В. Смирновым // Вопросы философии. — 2022. — №4. — С. 5–15.
Софронов В.А. Пошли пузыри. Очерк истории русского философского постмодернизма // Логос. — 2003. — №2. — С. 31–35.
Тарасов А. Беседа с Александром Тарасовым // Логос. — 2005. — №3. — С. 162–166.
Фурсов А.И. Капитализм и международные отношения // Знание. Понимание. Умение. — 2015. — №4. — С. 357–361.
Шульц Э.Э. «Социология революции» П. Сорокина: истоки и влияние // Terra Humana. — 2014. — №1. — С. 56–59.
Юдин Г. Мишель Фуко. Рождение биополитики. Курс лекций, прочитанных в Коллеж де Франс в 1978–1979 учебном году. — СПб.: Наука, 2010. — 448 с.
