Военное либертарианство: риски, проблемы, решение

Современные вооружённые конфликты характеризуются высокой технологичностью и возрастающей децентрализацией управления. Война в Украине (2022–н.в.) стала наглядным примером, где инновационные технологии (дроны, цифровые платформы) и гражданские инициативы (волонтёрство) играют ключевую роль.

Однако появление платформ, таких как Brave1 Market, воспринимается неоднозначно. С одной стороны, они представляют собой инновационные решения, с другой — вызывают вопросы о целостности военной системы и эффективности распределения ресурсов. Brave1 Market, запущенный Министерством цифровой трансформации Украины, представляет собой маркетплейс, где военные могут самостоятельно заказывать необходимую технику и оборудование .

Цель данного исследования — оценить риски военного либертарианства, выявить недостатки волонтёрской системы и частных военных компаний (ЧВК), а также предложить модель военной кооперации, основанную на принципах маркетплейсов с централизованным управлением, закрытой информационной системой и переосмыслением роли волонтёров как курьеров.

Методология исследования включает анализ открытых источников, сравнительный анализ моделей снабжения, мысленные эксперименты и экспертные оценки.

Автор: Г.Я. Шпрее

1. Военное либертарианство: концепция и риски

Понятие военного либертарианства

Военное либертарианство представляет собой концепцию, описывающую перенос либерально-рыночных принципов в сферу военного управления и снабжения, где децентрализация, самофинансирование и автономия боевых единиц становятся основой логистики и принятия решений. В условиях современных конфликтов, таких как российско-украинская война (2014–2025), эта модель проявляется в отказе от жёсткой централизованной иерархии в пользу горизонтальных сетей взаимодействия, цифровых маркетплейсов и прямых связей между поставщиками и военными подразделениями. Платформы, такие как Brave1 Market в Украине, институционализируют этот подход, позволяя бригадам самостоятельно закупать дроны, системы РЭБ и другое оборудование. Военное либертарианство возникает как вынужденный ответ на слабость государственных институтов, бюрократию, коррупцию и необходимость оперативной адаптации к динамике конфликта. Однако, несмотря на гибкость, оно порождает системные риски, подрывающие управляемость, единство и устойчивость боевой системы.

Концепция сетевых войн, предложенная Джоном Арквиллой и Дэвидом Ронфельдтом, подчёркивает переход от иерархических военных структур к децентрализованным сетям, где небольшие, автономные узлы (подразделения, волонтёры, частные акторы) взаимодействуют через информационные технологии. Военное либертарианство напрямую перекликается с этой моделью, так как оно опирается на горизонтальные связи, где военные части, волонтёрские группы и поставщики обмениваются ресурсами через цифровые платформы, такие как Brave1 Market или Telegram-группы в России. Сетевые войны предполагают, что такая структура обеспечивает скорость и адаптивность, позволяя обходить бюрократические барьеры. Например, в 2022 году контрнаступление ВСУ в Харьковской области опиралось на быструю координацию волонтёров и бригад через мессенджеры, что соответствует принципам сетевой гибкости.

Однако Арквилла указывает на уязвимости сетевых структур: отсутствие центрального контроля приводит к фрагментации и конфликтам интересов. Военное либертарианство, предоставляя подразделениям автономию в закупках, создаёт риски несовместимости оборудования и дублирования усилий.

Ник Срничек в книге Platform Capitalism описывает платформы как инфраструктуры, которые монополизируют данные, стандартизируют взаимодействия и извлекают выгоду из сетевых эффектов. Brave1 Market и подобные системы можно рассматривать как военные аналоги платформ, таких как Amazon или Uber, где подразделения выступают потребителями, а поставщики и волонтёры — производителями. Эти платформы ускоряют транзакции, снижая зависимость от бюрократии, и используют геймификацию (например, «боевые очки» Brave1) для мотивации. Платформенная экономика усиливает военное либертарианство, так как она формализует децентрализованные сети, предоставляя цифровую инфраструктуру для прямого взаимодействия.

Тем не менее, Срничек подчёркивает, что платформы усиливают неравенство и концентрацию власти. В военном контексте это проявляется в финансовом и ресурсном дисбалансе: медийные бригады или фонды с доступом к донорам (например, фонд Сергея Притулы) получают больше техники, чем менее известные части. Исследования RAND по киберлогистике акцентируют роль цифровых технологий в создании прозрачных, адаптивных цепочек поставок, интегрирующих данные в реальном времени через ИИ, IoT и блокчейн. Военное либертарианство частично реализует этот подход, используя цифровые маркетплейсы и мессенджеры для координации поставок.

Военное либертарианство, синтезируя элементы сетевых войн, платформенной экономики и киберлогистики, предлагает гибкий ответ на слабость государственных систем, но его рыночная логика порождает системный тупик. Оно обеспечивает оперативность, но жертвует стратегическим единством, стандартизацией и устойчивостью. Brave1 Market иллюстрирует эти противоречия: платформа ускоряет закупки, но усиливает неравенство, фрагментацию и зависимость от частных средств.

Brave1 Market как пример либертарианской модели

Платформа Brave1 Market была анонсирована в апреле 2025 года Министерством цифровой трансформации Украины как «цифровой маркетплейс для военных». Её прототипы существовали ещё в 2022–2024 гг. в виде децентрализованных Excel-таблиц, каналов в Telegram и Ad-hoc закупок волонтёров. Новый проект институционализировал этот процесс, интегрировав частных производителей, инвесторов, военных и чиновников в единую цифровую систему.

Министр Михаил Фёдоров сравнил Brave1 Market с Amazon, но «для войны». Это не метафора — по сути, перед нами электронный торговый каталог, где военные могут выбирать из более чем 1000 решений:

• дроны (разведывательные, ударные, FPV);
• наземные платформы (роботы, мины, ROV);
• системы радиоэлектронной борьбы (РЭБ) и разведки (РЭР);
• программные решения (навигация, ИИ-распознавание целей);
• средства связи и управления;
• боеприпасы и комплектующие.

Процесс работы следующий:

1. Подразделение заходит на платформу (доступ через верификацию по военному ID).
2. Выбирает нужные продукты из каталога, указывая объём и приоритет.
3. Заявка поступает производителям, которые «откликаются» как на маркетплейсе.
4. Заказ утверждается через цифровой кабинет.
5. Финансирование происходит либо через государственные средства (если продукт утверждён Генштабом или Brave1), либо через благотворительные фонды или спонсоров.
6. Доставка осуществляется на уровне взаимодействия с волонтёрскими и военными логистическими каналами.

Механизмы стимулирования и особенности

Одной из особенностей платформы является система мотивационных баллов, которые подразделения получают за подтверждённые боевые действия — например, за уничтожение вражеской техники или инфраструктуры. Эти баллы конвертируются в «валюту» для заказов на Brave1. Идея напоминает элементы геймификации, но в условиях войны.

Также подразделения, активно публикующие видео своих боевых действий, чаще получают дополнительное внимание от доноров и журналистов, что усиливает приток средств и благотворительной помощи.

Ключевые риски

1. Фрагментация снабжения
   Подразделения, умеющие эффективно использовать медийные ресурсы, получают несопоставимо больше снабжения. Это не отражает реальной боевой необходимости. В условиях жестокой войны такая конкуренция за внимание может вызывать разочарование и недовольство у бойцов «в тени».
2. Подрыв централизованного оперативного управления
   Платформа функционирует в параллель с официальной системой военного снабжения. В результате, батальоны могут получать технику, несовместимую с общими задачами или даже вступающую в конфликт с текущими приказами командования. Оперативная картина размывается.
3. Стимулы искажают приоритеты
   Появляется мотивация вести боевые действия «для видео», а не ради тактической необходимости. Видеофиксация уничтожения цели становится не только средством отчёта, но и способом получения дронов. Это открывает путь к фальсификациям, приукрашиваниям и рисковым действиям ради «контента».
4. Финансовое неравенство между частями
   Подразделения, связанные с влиятельными фондами или известными военачальниками, получают доступ к более качественной технике, чем те, кто действуют на сложных участках, но без публичности. На практике армия превращается в сеть «экономически автономных» единиц с разной степенью обеспеченности.
5. Угроза институциональной деградации
   Возникает риск превращения армии в конгломерат ЧВК-подобных структур, где каждый отряд сам решает, что ему нужно, у кого закупать, как себя представлять. Роль штаба девальвируется до уровня советника или арбитра.
6. Международно-правовые риски
   Формально ответственность за снабжение ложится на добровольцев, производителей и «цифровую бюрократию», а не на государство. Это создаёт правовой вакуум, особенно при ошибках, гибели личного состава из-за неисправной техники или при незаконных поставках.

Рефлексии и внешняя критика

Российские наблюдатели и некоторые международные комментаторы, такие как блогер Карган, интерпретируют запуск Brave1 Market как симптом глубинных проблем в системе управления Вооружёнными силами Украины (ВСУ). Карган в своих публикациях на Telegram утверждает, что маркетплейс является не столько инновацией, сколько вынужденной мерой, призванной скрыть «феодализацию» украинской армии. Под этим термином он подразумевает ситуацию, при которой отдельные батальоны и подразделения действуют как автономные единицы, подобно «баронам с собственной артелью», самостоятельно обеспечивая себя ресурсами через волонтёров, частные фонды и теперь — через Brave1 Market. Эта точка зрения предполагает, что центральное командование ВСУ утратило способность эффективно координировать снабжение, вынуждая подразделения полагаться на децентрализованные механизмы.

Аргументы критиков

1. Децентрализация как признак слабости:
   • Карган и другие российские комментаторы утверждают, что Brave1 Market подтверждает неспособность украинского государства обеспечить централизованное снабжение армии. Вместо единой логистической системы подразделения вынуждены самостоятельно искать и закупать оборудование, что указывает на кризис управления. Например, Карган подчёркивает, что батальоны, действующие как «феодальные бароны», зависят от личных связей, волонтёрских сборов и медийных персон, а Brave1 Market лишь формализует этот хаос под видом технологического прогресса.
2. Финансовая зависимость от волонтёров:
   • Критики указывают на то, что Brave1 Market позволяет подразделениям использовать собственные бюджеты или «боевые очки» (e-Points), начисляемые за уничтожение вражеской техники, для закупок. Это, по мнению Каргана, свидетельствует о недостаточном государственном финансировании армии, вынуждающем полагаться на волонтёрские пожертвования и децентрализованные источники. Cистема поощрений за уничтожение целей фактически превращает снабжение в «игрофикацию», где подразделения конкурируют за ресурсы, а не получают их по единому плану.
3. Риск неравномерного снабжения:
   • Российские наблюдатели, включая военных корреспондентов, отмечают, что Brave1 Market может усугубить неравномерность снабжения, когда хорошо финансируемые или медийно известные подразделения получают доступ к передовым технологиям, тогда как менее заметные остаются недоукомплектованными. Это перекликается с ранее описанными проблемами украинской волонтёрской системы, где снабжение зависело от личных связей и медийности.
4. «Техническая маскировка»:
   • Карган и другие критики называют Brave1 Market «технической маскировкой», подразумевая, что платформа создаёт иллюзию технологической продвинутости, скрывая системные проблемы. Например, отсутствие единой стратегии закупок и сертификации оборудования, а также бюрократические задержки в кодификации новых технологий (о чём упоминалось в контексте Brave1), рассматриваются как свидетельства организационного кризиса, который маркетплейс не решает, а лишь обходит.

В то же время западные эксперты (например, в Defense One) обращают внимание на скорость и гибкость, которую даёт такая система в условиях полномасштабной войны, где бюрократия может стоить жизни.

Российская интерпретация Brave1 Market как «маскировки кризиса» акцентирует внимание на системных проблемах, таких как недостаточное государственное финансирование и бюрократия, которые вынуждают подразделения искать альтернативные пути снабжения. Эта точка зрения частично подтверждается историческим контекстом: до 2023 года украинские военные стартапы сталкивались с серьёзными бюрократическими барьерами, что вынуждало волонтёров и частные фонды, такие как «Повернись живим», компенсировать пробелы в снабжении. Brave1 Market, позволяя подразделениям закупать технологии самостоятельно, может быть воспринят как институционализация этой децентрализованной модели, что критики называют «феодализацией».

Западные эксперты, напротив, рассматривают децентрализацию как стратегическое преимущество. В условиях войны, где скорость принятия решений критически важна, Brave1 Market устраняет узкие места традиционной логистики. Например, Юлия Мирна, менеджер проекта Brave1 Market, подчёркивает, что платформа позволяет использовать даже некодифицированные технологии, если они доказали эффективность на фронте. Это контрастирует с российской системой, где волонтёрские группы, такие как ZOV, ограничены жёсткими законодательными рамками, включая запрет на помощь «неофициальным бойцам» с апреля 2022 года, что снижает их гибкость.

Несмотря на похвалы, Brave1 Market сталкивается с вызовами, которые подтверждают некоторые аспекты критики:

• Неравномерность доступа: Как и в волонтёрской системе, хорошо финансируемые подразделения с доступом к «боевым очкам» или волонтёрским фондам могут получать больше технологий, чем менее обеспеченные. Это перекликается с проблемами, отмеченными в 2022–2023 годах, когда одни части ВСУ имели избыточное снабжение, а другие — дефицит.
• Финансовая зависимость: Brave1 Market частично полагается на частные инвестиции и волонтёрские сборы, что подтверждает аргументы о недостаточном государственном финансировании. Например, в 2023 году украинские стартапы привлекли до 5 миллионов долларов, но для полного раскрытия потенциала требуется значительно больше средств.
• Бюрократические остатки: Хотя Brave1 сократил сроки кодификации, процесс всё ещё требует времени, и некоторые технологии ждут сертификации месяцами, что может ограничивать оперативность.

Brave1 Market можно рассматривать как эволюцию украинской волонтёрской системы, описанной ранее. Фонды, такие как «Повернись живим» и фонд Сергея Притулы, с 2014 года компенсировали государственные пробелы, собирая миллиарды гривен на дроны, транспорт и снаряжение. Brave1 Market институционализирует этот подход, предоставляя структурированную платформу, но сохраняет зависимость от децентрализованных источников финансирования, что даёт повод для критики о «феодализации». Однако эта же децентрализация, по мнению западных экспертов, обеспечивает гибкость, недоступную централизованным системам, таким как российская #МыВместе, где волонтёры ограничены государственным контролем.

2. Проблема волонтерских движений

Волонтёрская система в России (2022–2025)

С началом «специальной военной операции» (СВО) в феврале 2022 года в России сформировалась система волонтёрской помощи, которая в значительной степени находится под государственным контролем. Основным механизмом является проект #МыВместе, инициированный президентом Владимиром Путиным. Эта программа объединяет десятки тысяч добровольцев и фокусируется на сборе гуманитарной помощи для семей мобилизованных, беженцев и жителей приграничных территорий. По официальным данным, с февраля 2022 года было собрано и доставлено более 2,7 тысяч тонн помощи, включая продовольствие, медикаменты и базовые товары. К маю 2025 года по всей России функционировало свыше 900 региональных пунктов приёма и выдачи помощи мывместе.рф. Однако #МыВместе ориентирована преимущественно на гуманитарную поддержку гражданского населения, а не на прямое снабжение армии техникой или военным снаряжением.

Наряду с государственной инициативой действуют частные волонтёрские группы, такие как «Русская гуманитарная миссия» (РГМ) и патриотическое движение ZOV («Своих не бросаем»). РГМ, некоммерческая организация с опытом международной работы, с 2022 года доставляет продукты, воду и медикаменты в районы Донбасса, посетив более 100 населённых пунктов ЛДНР за период с марта 2022 по май 2023 года rhm.agency. Её деятельность позиционируется как нейтральная и гуманитарная, но тесно связана с государственной политикой. ZOV, возникшее в 2022–2023 годах, собирает пожертвования для поддержки армии, включая автомобили, одежду и продукты. Например, волонтёры из Ревды отправили на фронт 7 автомобилей (включая кроссовер «Хантер» и УАЗы) стоимостью более 10 миллионов рублей revda-novosti.ru. Однако масштабы частных инициатив ограничены из-за законодательных запретов и зависимости от государства.

Проблемы и вызовы

1. Государственный контроль и ограниченная автономия: #МыВместе мобилизует ресурсы, но действует под строгим надзором властей, лишая волонтёров свободы выбора приоритетов. Независимые группы, такие как ZOV, сталкиваются с правовыми рисками, особенно после законодательного запрета на помощь «неофициальным бойцам» с апреля 2022 года (см. ниже).
2. Коррупция и непрозрачность: Сообщения о перепродаже гуманитарной помощи и проверках грузов силовыми структурами подрывают доверие. Публичная отчётность практически отсутствует, а государственные чиновники ссылаются на конфиденциальность.
3. Цифровая инфраструктура: Волонтёры используют веб-портал #МыВместе и Telegram-каналы, но система менее открыта, чем в Украине. Информация о потребностях часто передаётся через закрытые каналы, что снижает эффективность.

Правовые риски для независимых групп

С апреля 2022 года законодательство РФ запрещает оказание помощи «неофициальным бойцам» — лицам или группам, не входящим в официальные структуры ВС РФ или Минобороны. Этот запрет, введённый в рамках Федерального закона № 32-ФЗ и последующих поправок, направлен на контроль неподконтрольных инициатив и предотвращение поддержки «незаконных вооружённых формирований». Он создаёт следующие риски для групп, таких как ZOV:

• Уголовная ответственность: Передача помощи (например, автомобилей или дронов) неофициальным группам может быть квалифицирована как финансирование экстремизма или нарушение военного законодательства. Волонтёры, такие как Раиса Кириллова из Якутии, подчёркивают необходимость работы только с официальными подразделениями taigapost.ru.
• Обвинения в «дискредитации армии»: Публичное обсуждение проблем снабжения или критика властей может быть расценено как нарушение закона о «дискредитации ВС РФ», с наказанием до 15 лет лишения свободы. По данным правозащитников, к маю 2022 года было возбуждено свыше 2000 дел по этой статье.
• Проверки силовых структур: Грузы ZOV регулярно проверяются МВД и ФСБ, что замедляет доставку. В 2022 году были случаи задержки гуманитарных грузов на предмет «нецелевого использования».
• Финансовые ограничения: Законы об «иностранных агентах» и контроле транзакций затрудняют сбор средств. Счета волонтёров могут быть заблокированы, если власти заподозрят «сомнительные источники». Telegram-канал «ZOV Камчатка» t.me отмечает зависимость от небольших пожертвований из-за отсутствия крупных спонсоров.
• Административные репрессии: Несогласованные акции или нарушения процедур могут привести к штрафам или закрытию групп.

Эти ограничения вынуждают ZOV сужать круг получателей помощи, вводить строгую отчётность и избегать публичной критики, что снижает их эффективность по сравнению с государственной системой #МыВместе.

Многие волонтёрские группы, возникшие в России в контексте «специальной военной операции» (СВО) с 2022 года, отличаются радикальной риторикой и националистической идеологией, что контрастирует с более нейтральными гуманитарными инициативами, такими как «Русская гуманитарная миссия» (РГМ) или государственный проект #МыВместе. Эта радикальность и национализм не только мобилизуют определённые группы сторонников, но и создают дополнительные барьеры для эффективной координации, усиливая изоляцию таких групп от официальных структур.

1. Радикальная риторика и её проявления:
   • Волонтёрские группы, такие как «Русская Община» и сторонники Игоря Стрелкова, активно используют Telegram-каналы и другие социальные платформы для продвижения своей деятельности. Их сообщения часто содержат агрессивные призывы, направленные против внешних и внутренних «врагов» — Украины, Запада, а также российских чиновников, воспринимаемых как «либералы» или «предатели». Например, Telegram-каналы, связанные с «Русской Общиной» (например, @RusObshina), публикуют посты с лозунгами типа «Россия для русских!» и призывами к «очищению» общества от «иноагентов», что выходит за рамки гуманитарной помощи.
   • Военные корреспонденты отмечают, что радикальные волонтёрские группы в регионах, таких как Ростовская область или Сибирь, используют риторику, близкую к ультраправым движениям, что отпугивает потенциальных доноров, предпочитающих умеренные инициативы. Аналогично, сторонники Стрелкова, организованные через Telegram-каналы, часто критикуют российское руководство за «мягкотелость» и призывают к более жёстким мерам на фронте и внутри страны.
2. Национализм как мобилизующий фактор:
   • Националистическая идеология служит основным инструментом для привлечения сторонников и сбора средств. «Русская Община» позиционирует себя как защитник «русского народа» и использует символику Z и V, а также имперские флаги, акцентируя «русскую идентичность» и «историческую миссию». «Русская Община» действует как националистическая группировка, которую полиция не преследует за разжигание межнациональной розни, а, напротив, использует в качестве «помощников».
   • Движение Стрелкова, напротив, опирается на идею «русского мира» и критики «предательства» со стороны элит. Стрелков, как лидер, продвигает идею «национального возрождения» через Telegram-каналы и публичные выступления, призывая к радикальным реформам, включая усиление военного давления и очищение власти от «коррумпированных элементов». Это привлекает сторонников, но сужает аудиторию, исключая тех, кто не разделяет радикальных взглядов.
3. Последствия радикализма:
   • Радикальная риторика затрудняет взаимодействие с официальными структурами, такими как Минобороны или #МыВместе, которые стремятся поддерживать контролируемый и нейтральный имидж. Например, «Русская Община» неоднократно обвинялась в провокациях, включая нападения на мигрантов в регионах, что вызвало напряжённость с местными властями, несмотря на их временное сотрудничество с полицией.
   • Движение Стрелкова сталкивается с ещё большими проблемами: его антиправительственная риторика привела к аресту Стрелкова в 2023 году за «экстремизм», что ограничило возможности его сторонников действовать открыто. Это усиливает их изоляцию и вынуждает работать в полулегальном формате, что создаёт «серую зону» в логистике.

Высокая политизированность волонтёрских групп

Политизированность волонтёрских групп, таких как «Русская Община» и движение Стрелкова, проявляется в использовании гуманитарной деятельности как платформы для продвижения политических целей. Это делает их деятельность не только вспомогательной для фронта, но и инструментом влияния на общественные и политические процессы, что затрудняет координацию с официальными структурами.

«Русская Община» выходит далеко за рамки гуманитарной помощи, активно вмешиваясь в общественные и политические процессы. Группа позиционирует себя как защитник «русских интересов», выступая против миграции, «либеральных ценностей» и «иностранного влияния». Её члены участвуют в акциях, таких как патрулирование улиц и давление на мигрантов, которые не имеют отношения к волонтёрской деятельности. Такие действия воспринимаются как попытка создать параллельную структуру власти, что усиливает напряжённость с государственными органами. В то же время «Русская Община» в отдельных регионах сотрудничает с правоохранительными органами, выступая их неформальной поддержкой, но сохраняет радикальную риторику, критикующую центральные власти за «слабость».

Движение, связанное с Игорем Стрелковым, использует волонтёрскую деятельность для продвижения антиправительственных идей. Стрелков и его сторонники обвиняют российское руководство в некомпетентности и «предательстве интересов русского народа», призывая к радикальным изменениям во власти. Отчёты о поставках на фронт сопровождаются критикой Минобороны за бюрократию и коррупцию. Арест Стрелкова в 2023 году за «призывы к экстремизму» стал сигналом для его сторонников, что их деятельность находится под наблюдением, но не снизил их политической активности.

Политизированность отвлекает ресурсы от гуманитарных целей. «Русская Община» тратит значительную часть усилий на публичные акции и конфликты с мигрантами, что снижает её эффективность в снабжении фронта. Сторонники Стрелкова фокусируются на критике властей, отпугивая потенциальных доноров и партнёров. Политическая ангажированность также усиливает раскол в волонтёрском сообществе: умеренные группы, такие как «Русская гуманитарная миссия» (РГМ), избегают сотрудничества с радикальными движениями, что фрагментирует усилия и затрудняет координацию.

Антигосударственная направленность и «серая зона»

Антигосударственная направленность «Русской Общины» и движения Стрелкова проявляется в их стремлении действовать автономно и избегать государственного контроля. Это создаёт «серую зону» в логистике, где поставки и финансы не подлежат прозрачному учёту, что увеличивает риски коррупции и нецелевого использования ресурсов.

«Русская Община» стремится к независимости от государственных структур, таких как #МыВместе, воспринимая их как «бюрократические» и «либеральные». Группа организует собственные каналы сбора средств и поставок через Telegram и закрытые чаты, что исключает контроль со стороны властей. Эта автономия сопровождается антигосударственной риторикой: лидеры критикуют центральные власти за «сдачу национальных интересов» и «засилье мигрантов». Такая позиция делает «Русскую Общину» полулегальной структурой, действующей в «серой зоне», где её деятельность трудно отследить.

Сторонники Стрелкова открыто выступают против официальной политики, обвиняя Минобороны и правительство в неэффективности. Их волонтёрская деятельность, включая поставки автомобилей и медикаментов, организована через независимые каналы, чтобы избежать вмешательства властей. Призывы к «народной поддержке» без участия государства подчёркивают их антигосударственную позицию. Арест Стрелкова в 2023 году и последующие проверки его сторонников вынудили их работать в условиях строгой секретности, что создало «серую зону», где поставки и финансы не документируются.

Непрозрачность в «серой зоне» делает невозможным контроль за использованием средств и грузов. Военные корреспонденты сообщают о случаях, когда гуманитарная помощь, собранная радикальными группами, перепродавалась на чёрном рынке. Антигосударственная позиция усиливает давление со стороны силовых структур: волонтёры, связанные с радикальными группами, регулярно подвергаются проверкам ФСБ, что замедляет доставку помощи. Автономия радикальных групп препятствует их интеграции в общую систему снабжения, снижая эффективность волонтёрских усилий.

Волонтёрская система в Украине (2014–2025)

С 2014 года, после аннексии Крыма и начала конфликта на Донбассе, волонтёрские движения в Украине стали важным элементом поддержки ВСУ. Фонды, такие как «Повернись живим», «Армія SOS» и инициативы Сергея Притулы, собирали миллиарды гривен на закупку бронежилетов, дронов, медикаментов и транспорта. Волонтёры компенсировали слабость государственной логистики, вызванную коррупцией, бюрократией и устаревшими системами учёта. К 2022 году, с началом полномасштабной войны, волонтёрская активность достигла беспрецедентного масштаба: граждане массово жертвовали деньги, а диаспора организовывала поставки из-за рубежа. Тарас Чмут, руководитель «Повернись живим», отмечал, что волонтёры фактически «заменили государство» в первые месяцы войны, обеспечивая до 70% потребностей фронта в критических товарах.

К 2025 году волонтёрская система остаётся ключевым звеном снабжения, но её эффективность снижается из-за новых вызовов. Уменьшение финансовой поддержки, рост общественной усталости и проблемы с координацией с государством создают риски для устойчивости системы. Радикализация отдельных групп дополнительно осложняет ситуацию, усиливая раскол в обществе и подрывая доверие к волонтёрским инициативам.

Уменьшение поддержки и усталость от войны

К 2025 году волонтёрская система в Украине столкнулась с заметным снижением общественной поддержки, вызванным усталостью от войны и экономическими трудностями. Если в 2022 году волонтёрское движение объединяло миллионы граждан, то к 2025 году энтузиазм угасает, что сказывается на объёмах собранных средств и активности.

Длительная война, продолжающаяся более трёх лет, привела к психологическому истощению общества. Граждане, которые в 2022 году массово жертвовали деньги и время, к 2025 году всё чаще сталкиваются с личными проблемами: ростом цен, отключениями электроэнергии и потерей близких. Сергей Притула отмечал: «Люди не могут бесконечно отдавать последнее, когда сами едва выживают». Экономический кризис, вызванный разрушением инфраструктуры и зависимостью от внешней помощи, ограничивает возможности для пожертвований.

Уменьшение международной поддержки также играет роль. К 2025 году западные страны, столкнувшись с собственными экономическими вызовами, сокращают объёмы помощи. Это увеличивает нагрузку на волонтёров, которые не могут полностью компенсировать дефицит государственного финансирования. Волонтёрские фонды, такие как United24, сообщают о снижении пожертвований из-за «донорской усталости» на Западе.

Усталость от войны усиливает апатию и недоверие к властям. Общественные опросы показывают, что доверие к правительству падает из-за коррупционных скандалов и неэффективного управления. Это подрывает готовность граждан поддерживать волонтёрские инициативы, связанные с государственными проектами, такими как United24, воспринимаемые как «официозные».

Проблемы волонтёрской системы: Радикализация и её последствия

Радикализация отдельных волонтёрских групп, особенно тех, что связаны с ультраправыми движениями, стала заметной проблемой в период 2022–2025 годов. После 2014 года группы, такие как «Азов» и «Правый сектор», играли ключевую роль в обороне, но их идеология и методы вызывали споры. К 2025 году некоторые волонтёрские инициативы, связанные с радикальными группами, усилили раскол в обществе, подрывая доверие к волонтёрскому движению.

1. Радикальная риторика и действия:
   • Волонтёрские группы, связанные с «Азовом» и «Национальным корпусом», используют националистическую риторику, акцентируя борьбу за «украинскую идентичность» и противостояние «внутренним врагам». Их публичные акции, включая протесты против переговоров с Россией, часто сопровождаются агрессивными лозунгами, что отталкивает умеренных доноров. Военный корреспондент Константин Машовец отмечал, что такие группы «порой больше занимаются политикой, чем помощью фронту».
   • Радикальные волонтёры иногда прибегают к запугиванию или насилию, особенно в отношении тех, кого они считают «нелояльными». В 2022–2023 годах зафиксированы случаи нападений на активистов, выступающих за права ЛГБТ или критиковавших войну, что усиливает социальную напряжённость и только подтверждает серьезное общественное расслоение.
2. Политическая ангажированность:
   • Некоторые волонтёрские группы используют гуманитарную деятельность для продвижения политических целей. Например, «Национальный корпус» активно участвует в протестах против правительства, обвиняя его в «капитуляции» или коррупции. Это снижает их эффективность в снабжении, так как значительная часть ресурсов уходит на публичные акции.
   • Политизированность приводит к конфликтам с государством. В 2023 году власти пытались ограничить влияние радикальных групп, что вызвало протесты и обвинения в «репрессиях против патриотов».
3. Последствия для волонтёрской системы:
   • Радикализация отпугивает международных доноров, которые опасаются ассоциаций с ультраправыми движениями. Это особенно критично в 2025 году, когда финансовая поддержка Запада сокращается.
   • Раскол между радикальными и умеренными волонтёрами затрудняет координацию. Фонды, такие как «Повернись живим», избегают сотрудничества с радикальными группами, что приводит к дублированию усилий и неэффективному распределению ресурсов.

Развал снабжения и неэффективность государства

Государственная система снабжения ВСУ остаётся слабым звеном, вынуждая волонтёров брать на себя функции, которые должно выполнять государство. К 2025 году неэффективность властей приводит к перебоям в поставках, усиливая зависимость от волонтёрских усилий и создавая хаос в логистике.

1. Бюрократия и коррупция:
   • Государственные закупки через платформу ProZorro страдают от бюрократических задержек и коррупционных схем. Волонтёры жалуются, что даже срочные поставки задерживаются из-за требований к документации. Например, в 2023 году партия бронежилетов для ВСУ «зависла» на складе из-за отсутствия «правильной формы накладной».
   • Коррупционные скандалы, такие как разворовывание средств на обмундирование в 2022–2023 годах, подрывают доверие к государству. Тарас Чмут подчёркивал, что «волонтёры вынуждены дублировать заказы, потому что никто не знает, дойдёт ли государственная помощь».
2. Неравномерное распределение:
   • Государственная логистика не обеспечивает равномерного снабжения. Хорошо финансируемые или медийные подразделения получают больше ресурсов, тогда как менее известные части остаются недоукомплектованными. Волонтёры пытаются компенсировать этот дисбаланс, но их ресурсы ограничены.
   • Отсутствие сквозного мониторинга поставок приводит к потерям. В 2023 году фонд «Повернись живим» сообщил, что часть дронов, переданных ВСУ, «исчезла» до фронта, и без цифрового учёта невозможно установить, где произошёл сбой.
3. Недостаток интеграции:
   • Государство не интегрирует волонтёрские усилия в общую систему. Платформы, такие как ProZorro или Brave1 Market, не предоставляют API-доступ для волонтёров, что исключает их полноценное участие. Это вынуждает волонтёров полагаться на неформальные каналы, такие как личные контакты или мессенджеры, что снижает эффективность.
   • Проект United24, несмотря на успехи, остаётся частично изолированным от военных систем, что ограничивает его вклад в общую логистику.

Последствия и возможная неэффективность Brave1 Market

К 2025 году волонтёрская система в Украине, несмотря на её критическую роль в поддержке ВСУ, сталкивается с системными проблемами. Радикализация отдельных групп подрывает доверие общества и международных доноров, усиливая раскол в волонтёрском сообществе. Усталость от войны и экономические трудности сокращают объёмы пожертвований, а уменьшение западной поддержки увеличивает нагрузку на волонтёров. Неэффективность государства, проявляющаяся в бюрократии, коррупции и отсутствии интеграции, приводит к перебоям в снабжении и усиливает зависимость от волонтёрских усилий.

На этом фоне платформа Brave1 Market, запущенная в апреле 2025 года как «Amazon для военных» для ускорения закупок технологий, таких как дроны и системы радиоэлектронной борьбы, рискует стать менее эффективной, чем ожидалось. Несмотря на амбициозные цели, Brave1 Market сталкивается с теми же системными проблемами, которые подрывают волонтёрскую систему. Во-первых, платформа не решает проблему неравномерного распределения ресурсов: подразделения с доступом к «боевым очкам» или волонтёрским фондам получают преимущество, тогда как менее обеспеченные части остаются в стороне. Во-вторых, Brave1 Market зависит от частных инвестиций и волонтёрских средств, что делает его уязвимым в условиях сокращения донорской поддержки и экономического кризиса. Усталость от войны и апатия общества снижают готовность граждан финансировать такие инициативы, особенно если они воспринимаются как частично государственные. В-третьих, бюрократические барьеры, такие как медленная сертификация технологий, сохраняются, несмотря на обещания сократить сроки. Наконец, радикализация и политизированность некоторых волонтёрских групп, участвующих в закупках через Brave1, могут отпугнуть международных партнёров, опасающихся связей с ультраправыми движениями. Таким образом, Brave1 Market, хотя и предлагает инновационный подход, рискует стать ещё одним фрагментарным решением, неспособным преодолеть глубокие системные проблемы волонтёрской и государственной логистики. Без интеграции с общей системой снабжения и устранения коррупции платформа может утратить потенциал, превратившись в инструмент для отдельных подразделений, а не для всей армии.

3. Ограничения цифровизации в военной логистике: несовместимость систем и бюрократия

Цифровизация военной логистики, ключевого элемента устойчивого снабжения в XXI веке, обещает повысить прозрачность, скорость и эффективность поставок. Однако в период с 2014 по 2025 годы в Украине и России внедрение цифровых решений в армейские цепочки снабжения сталкивается с системными препятствиями. Основные проблемы — несовместимость систем из-за отсутствия стандартизации и удушающая бюрократия, которые блокируют создание интегрированных цифровых платформ, способных объединить военные, гражданские и волонтёрские потоки. Эти ограничения приводят к задержкам, потерям грузов и хаосу в логистике, усиливая зависимость от ручного управления.

Низкий уровень стандартизации

Отсутствие единых стандартов учёта и обмена данными между участниками логистических процессов создаёт фундаментальную проблему цифровизации. Разнородные системы, используемые военными, волонтёрами и гражданскими поставщиками, не взаимодействуют, формируя изолированные «цифровые острова», которые тормозят оперативное управление снабжением.

В Украине Министерство обороны, Генеральный штаб, Силы снабжения, волонтёры и частные поставщики применяют несогласованные инструменты. Военные части нередко ведут учёт в бумажных журналах или устаревших базах данных, не предназначенных для реального времени. Волонтёрские организации, такие как фонд «Повернись живим», используют Google-таблицы или CRM-системы, например Odoo, но эти решения не связаны с государственными платформами. Частные поставщики, снабжающие армию дронами или медикаментами, работают в собственных программных средах, несовместимых с другими. Например, в 2023 году волонтёры передали партию тепловизоров в военную часть, но из-за отсутствия единой базы данных аналогичное оборудование уже было закуплено через Минобороны, что привело к переизбытку в одной части и дефициту в другой.

В России военная логистика опирается на закрытые ERP-подобные системы Минобороны и Росрезерва, разработанные для внутреннего учёта. Однако волонтёрские инициативы, такие как движение ZOV, и региональные поставки действуют вне этих платформ, полагаясь на Excel, мессенджеры (Telegram, WhatsApp) и телефонные звонки. Например, в 2022 году гуманитарная помощь, собранная волонтёрами в Сибири, была отправлена на фронт без согласования с военными, что привело к её накоплению на складе, так как часть не соответствовала потребностям. Отсутствие единого протокола идентификации грузов, маршрутов и запасов исключает координацию между этими потоками.

Грубая проблема — полное игнорирование международных стандартов, таких как NATO STANAG 2456, который регулирует форматы логистических данных. То есть полное отсутствие адаптации данных методов. В Украине это затрудняет интеграцию западной помощи, например, поставок бронетехники, требующих точного учёта. В России отсутствие стандартов ограничивает взаимодействие даже с союзниками по ОДКБ. Без унифицированных форматов данные о грузах, например серийные номера или сроки годности медикаментов, приходится вводить вручную, что увеличивает вероятность ошибок и задержек. Автоматизация идет крайне медленно.

Последствия несовместимости катастрофичны: дублирование поставок, потери ресурсов и невозможность оперативно реагировать на изменения на фронте. Например, в Украине волонтёры часто отправляют медикаменты, не зная о наличии аналогичных запасов на военных складах, что приводит к истечению сроков годности. В России отсутствие связи между военными и гражданскими системами вызывает перегрузку складов или дефицит в критических зонах.

Бюрократическое сопротивление и инерция

Бюрократия остаётся главным препятствием для цифровизации, блокируя внедрение цифровых решений из-за страха утечек, приверженности формализмам и технической изоляции систем. Эти проблемы, укоренённые в инерции военных структур, создают грубые барьеры, замедляющие или полностью останавливающие логистические процессы.

Страх утечки данных

Военные структуры в обеих странах рассматривают цифровые системы как потенциальную угрозу безопасности. Раскрытие маршрутов поставок, данных о технике или именах получателей может быть использовано противником. В Украине Минобороны ограничивает доступ волонтёров к своим базам, опасаясь, что даже защищённые платформы уязвимы. Например, в 2023 году волонтёрская группа, пытавшаяся интегрировать свои данные о поставках дронов с военной системой, получила отказ из-за «рисков утечки». В России Минобороны использует закрытые ERP-системы, полностью изолированные от внешних участников, включая волонтёров. Это вынуждает полагаться на неформальные каналы, такие как телефонные звонки, которые не поддаются автоматизации и увеличивают риск ошибок.

Формализм и устаревшие процедуры

Бюрократический формализм, сохраняющийся даже в условиях войны, парализует логистику. Требования к бумажной документации и «мокрым печатям» создают абсурдные задержки. В Украине волонтёры сталкиваются с необходимостью предоставлять физические накладные, даже для срочных поставок. Например:

• В 2022 году партия бронежилетов, закупленная фондом «Повернись живим», была задержана на складе Минобороны на две недели из-за отсутствия бумажного акта приёма-передачи, хотя сами изделия уже были в зоне боёв.
• В 2023 году медикаменты для полевого госпиталя не могли быть переданы из-за несоответствия формы ТТН (товарно-транспортной накладной), хотя груз был доставлен волонтёрами за сутки.
• В 2024 году волонтёрская поставка генераторов для прифронтовых частей была приостановлена, так как местный военный чиновник потребовал заверенные копии договоров с поставщиками, которых у волонтёров не было.

В России бюрократия не менее абсурдна. Гуманитарные грузы, собранные через #МыВместе, часто задерживаются из-за требований к бумажным отчётам. Например:

• В 2022 году партия тёплой одежды для военных застряла в Ростовской области, так как региональные власти потребовали согласования с Минобороны, включая физические подписи на каждом акте.
• В 2023 году волонтёры из Якутии столкнулись с отказом в передаче автомобилей на фронт, так как документы не содержали печати местного военкомата, хотя машины были уже на складе.
• В 2024 году поставка медикаментов была приостановлена из-за отсутствия «сертификата соответствия», который волонтёры не могли получить, так как груз закупался за границей.

Эти примеры демонстрируют грубую проблему: бюрократия ставит формальности выше оперативности, что недопустимо в условиях войны. Вместо упрощения процедур для ускорения поставок, военные структуры цепляются за устаревшие правила, увеличивая нагрузку на волонтёров и военных.

Изоляция систем

Государственные платформы в обеих странах изначально не предназначены для взаимодействия с внешними участниками. В Украине система ProZorro, используемая для оборонных закупок, не имеет API-доступа для волонтёров или частных поставщиков. Например, в 2023 году волонтёрская группа, пытавшаяся передать данные о закупленных дронах через ProZorro, получила отказ, так как система не поддерживала интеграцию с их CRM. Платформа United24, хотя и структурирует сбор средств, также не связана с военными базами, что ограничивает её роль в логистике.

В России ERP-системы Минобороны и Росрезерва полностью закрыты. Волонтёры #МыВместе, собирающие тонны помощи, не могут подключиться к этим платформам, что вынуждает их создавать параллельные учётные системы. Например, в 2022 году волонтёры из Краснодара и Крыма из мелких организаций, подобных Русской Общине, отправили партию продуктов, но из-за отсутствия доступа к военной базе данных груз был направлен в часть, уже обеспеченную продовольствием, а соседняя часть осталась без поддержки.

Последствия бюрократии

Тарас Чмут, руководитель «Повернись живим», описал логистику армии как «чёрный ящик»: «Ты не знаешь, дошёл ли груз, нужен ли он». Это приводит к:

• Дублированию заказов, так как волонтёры не доверяют государственным поставкам. Например, в 2023 году волонтёры закупили тепловизоры для части, не зная, что Минобороны уже отправило аналогичное оборудование.
• Потерям грузов из-за отсутствия прозрачности. В 2024 году партия дронов, переданная ВСУ, «исчезла», и без цифрового учёта причину установить не удалось.
• Хаосу в распределении, когда грузы скапливаются на складах или не доходят до фронта. В России в 2023 году гуманитарная помощь из Сибири была отправлена в тыловой склад вместо прифронтовой зоны из-за бюрократической ошибки в маршрутизации.

---

Взаимосвязь проблем и их влияние

Несовместимость систем и бюрократия усиливают друг друга. Отсутствие стандартизации создаёт барьеры для интеграции, а бюрократические формальности блокируют попытки унификации. Например, внедрение единого протокола маркировки грузов могло бы упростить учёт, но страх утечек и требования к бумажным документам делают это невозможным. Техническая изоляция платформ, таких как ProZorro или ERP Минобороны РФ, усугубляется отсутствием политической воли к открытости, что сохраняет хаос в логистике.

Это не только задержки и потери, но и утрата доверия. Волонтёры в обеих странах, сталкиваясь с бюрократическими барьерами, теряют мотивацию работать с государством, переходя к неформальным каналам, которые ещё менее прозрачны. Это создаёт порочный круг, где цифровизация остаётся недостижимой целью.

Ограничения цифровизации в военной логистике Украины и России — это системный кризис, вызванный несовместимостью систем и удушающей бюрократией. Отсутствие стандартизации порождает цифровые острова, а страх утечек, формализм и изоляция платформ блокируют интеграцию. Грубые проявления бюрократии — абсурдные требования к бумажным документам, задержки грузов из-за формальностей и отказы в доступе к системам — парализуют логистику, усиливая хаос и потери. Для преодоления этих барьеров необходимы единые стандарты, техническая открытость и радикальная реформа бюрократических процедур, но без политической воли и стратегического подхода цифровизация останется недостижимой, а снабжение — зависимым от ручного управления.

4. Командование, логистика и иллюзия «частной эффективности»: тупик децентрализации без координации

Современные конфликты, такие как война в Украине, характеризуются высокой интенсивностью, технологической сложностью и необходимостью быстрого принятия решений в условиях неопределённости. Эти реалии требуют гибкой, адаптивной логистики и чёткого командования, способного интегрировать ресурсы и усилия различных акторов. Однако как Вооружённые силы Украины (ВСУ), так и Вооружённые силы Российской Федерации (ВС РФ) сталкиваются с системными проблемами, связанными с устаревшими управленческими практиками, бюрократией и отсутствием координации. В попытке компенсировать эти недостатки обе стороны всё чаще прибегают к децентрализации, передавая функции снабжения, логистики и даже командования частным структурам, волонтёрам и внебюджетным схемам. Эта тенденция создаёт иллюзию «частной эффективности» — веру в то, что рыночные механизмы и автономные акторы могут заменить централизованные системы. На практике такая децентрализация без стратегической координации приводит к хаосу, конфликтам интересов и угрозам безопасности.

Старая бюрократия против новой войны

Современная война, особенно конфликт на износ, как в случае российско-украинской войны, требует молниеносного принятия решений, адаптации логистики к динамике фронта и непрерывной обратной связи между подразделениями и тылом. Традиционные централизованные системы управления, унаследованные от советской модели, демонстрируют свою неадекватность в таких условиях. ВСУ и ВС РФ продолжают опираться на иерархические, инерционные практики, где решения проходят через множество уровней согласования, а бюрократия замедляет критически важные процессы. Например, в Украине поставки через Министерство обороны часто задерживаются из-за требований к бумажной документации, таких как «мокрые печати» или «правильные формы ТТН» (товарно-транспортные накладные). В России аналогичные проблемы проявляются в закрытости ERP-систем Минобороны, которые не позволяют оперативно интегрировать гражданские или волонтёрские поставки.

Эта инерция порождает иллюзию, что решение кроется в полной децентрализации — передаче задач логистики, снабжения и даже командования частным акторам, волонтёрам, частным военным компаниям (ЧВК) или автономным подразделениям. Концепция «частной эффективности» опирается на веру в то, что рыночные механизмы, гибкость волонтёрских сетей и инициативы «снизу» способны компенсировать провалы государства. Однако практика показывает, что децентрализация без стратегического центра и единого планирования приводит к хаосу, фрагментации усилий и подрыву безопасности. Отсутствие координации между автономными акторами создаёт конфликты интересов, неравномерное распределение ресурсов и угрозы долгосрочной устойчивости военных операций.

В теоретическом плане эта дилемма отражает противоречие между классической военной мыслью Карла фон Клаузевица, который подчёркивал войну как системное явление, управляемое государственной волей, и современными идеями гибридной войны, где акцент смещается на децентрализованные, многоуровневые действия. Клаузевиц утверждал, что война требует единства цели и подчинения стратегическому плану, чего невозможно достичь в условиях фрагментированного управления. Без координационного центра децентрализация становится не инструментом гибкости, а источником неуправляемости, где частные интересы превалируют над общей стратегией.

Рост частных акторов: волонтёры, ЧВК, подрядчики и внебюджетные схемы

С 2014 года в Украине, а с 2022 года в России наблюдается стремительный рост роли негосударственных акторов в военной логистике, снабжении и даже командовании. Этот процесс начался как вынужденная мера для восполнения пробелов в государственных системах, но к 2023–2025 годам превратился в устойчивую институционализацию частного сектора в военной экономике. Основные формы участия частных акторов включают:

1. Частные военные компании (ЧВК)
   • В России ЧВК, такие как «Вагнер», «Редут» и «Патриот», стали значимыми игроками, обеспечивая не только боевые операции, но и собственную логистику, включая снабжение боеприпасами, топливом и техникой. Например, «Вагнер» в 2022–2023 годах самостоятельно закупал оружие и экипировку, используя внебюджетные средства, что позволяло группе действовать независимо от Минобороны.
   • В Украине ЧВК, такие как «Моцарт» (основанная американскими ветеранами) и «Броди», выполняют вспомогательные функции, включая обучение, разведку и логистику. Однако их роль ограничена по сравнению с российскими аналогами из-за меньших финансовых ресурсов и строгого контроля со стороны государства.
2. Частные подрядчики снабжения
   • В обеих странах частные компании всё чаще берут на себя обеспечение армии продовольствием, обмундированием, медицинскими материалами и даже оружием. В Украине компании, такие как «Техимпекс», поставляют боеприпасы и ремонтируют технику, но их деятельность не всегда координируется с Минобороны. В России частные подрядчики, включая фирмы, связанные с олигархическими структурами, обеспечивают питание и экипировку, но часто сталкиваются с обвинениями в завышении цен и поставках некачественных товаров. Например, в 2023 году скандал вокруг поставок просроченных консервов для ВС РФ выявил коррупционные схемы в тендерах.
3. Автономные инициативы подразделений
   • ВСУ и ВС РФ всё чаще позволяют отдельным подразделениям самостоятельно решать вопросы снабжения через волонтёрские связи, личные бюджеты и цифровые платформы. В Украине платформа Brave1 Market (запущена в 2025 году) даёт подразделениям возможность закупать дроны и системы РЭБ напрямую, но без единой стратегии это приводит к неравномерному распределению. В России Telegram-группы, такие как «Общевойсковой чат-помощи», связывают роты с бизнесом и волонтёрами, но отсутствие контроля приводит к хаосу в распределении ресурсов.
4. Внебюджетные схемы закупок
   • Обе страны активно используют краудфандинг, криптовалюты и частные пожертвования для закупок. В Украине фонд Сергея Притулы в 2022 году приобрёл спутник для разведки через краудфандинг, а волонтёры регулярно собирают средства на дроны и автомобили. В России группы, такие как ZOV, финансируют поставки через биткойн и банковские переводы. Однако эти схемы зависят от общественного энтузиазма, который к 2025 году ослабевает, особенно в Украине, где объём пожертвований сократился вдвое по сравнению с 2022 годом.

Изначально эти инициативы воспринимались как временное решение для преодоления бюрократии и нехватки ресурсов. Однако к 2023–2024 годам они институционализировались, создав параллельные структуры, которые частично заменяют государственные функции. Например, в Украине волонтёрские фонды, такие как «Повернись живим», управляют бюджетами в миллиарды гривен, а в России ЧВК «Вагнер» до мятежа 2023 года фактически функционировала как автономная армия со своей логистикой, медиа и финансовыми потоками. Эта институционализация, однако, не решает, а усугубляет системные проблемы.

Почему частная логистика не работает в войне

Несмотря на кажущуюся гибкость и оперативность, частные и децентрализованные логистические каналы имеют системные ограничения, которые делают их неэффективными в условиях затяжного конфликта. Эти ограничения можно разделить на несколько ключевых аспектов.

Отсутствие стратегического планирования

Частные акторы, будь то волонтёры, ЧВК или подрядчики, ориентированы на краткосрочный спрос, а не на долгосрочную стратегию. Их логика сводится к удовлетворению текущих потребностей: «нужно 100 дронов — купили». Однако никто не координирует:

• Долгосрочные запасы, чтобы избежать дефицита в будущем.
• Стандартизацию оборудования для обеспечения совместимости.
• Обучение персонала для работы с разнообразной техникой.
• Создание ремонтных баз и логистики запчастей.

В ВСУ эта проблема проявляется в хаотичном использовании дронов. В 2023 году на передовой применялось более 70 моделей БПЛА, от китайских DJI до кустарных украинских разработок. Разнообразие моделей создало кошмар для логистики: разные аккумуляторы, программное обеспечение и запчасти сделали невозможным их массовое обслуживание. Интеграция ИИ-систем наблюдения также оказалась недоступной из-за отсутствия единого протокола управления. Например, подразделение, использующее дроны с разными системами наведения, не могло эффективно координировать разведку, что снижало боеспособность.

В России аналогичная проблема наблюдалась с поставками экипировки через волонтёрские каналы. В 2023 году Telegram-группы «Общевойсковой чат-помощи» обеспечивали роты разгрузками, но отсутствие стандартов привело к тому, что одни подразделения получали три комплекта, а другие — ничего. Отсутствие стратегического планирования также проявилось в нехватке боеприпасов для ЧВК «Вагнер» в Бахмуте в 2023 году, когда группа, полагаясь на собственную логистику, не смогла обеспечить устойчивые поставки из-за конфликта с Минобороны.

Подмена государственной ответственности

Чем больше задач перекладывается на частных акторов, тем меньше ответственности несёт государство. Это приводит к нескольким негативным эффектам:

• Рост коррупции: Государственные структуры, зная, что волонтёры или ЧВК «закроют» пробелы, проводят тендеры с завышенными ценами или по знакомству. В Украине в 2022–2023 годах разразился скандал с закупкой обмундирования по завышенным ценам, так как Минобороны рассчитывало на волонтёрские поставки для компенсации дефицита.
• Размывание полномочий: Когда грузы теряются или не доходят, никто не несёт ответственности. Например, в России в 2023 году партия тёплой одежды, собранная волонтёрами, была отправлена на тыловой склад вместо фронта, но ни Минобороны, ни волонтёры не взяли на себя вину за ошибку.
• Институциональное разложение: Логистика начинает держаться на личных связях, а не на институтах. В Украине подразделения, связанные с медийными волонтёрами, получают больше ресурсов, тогда как менее известные части остаются недоукомплектованными. В России роты, имеющие доступ к Telegram-группам, снабжаются лучше, чем те, кто зависит от государственных каналов.

Создание военных олигархий

Частные структуры, управляющие крупными бюджетами, постепенно превращаются в квази-олигархические образования, способные влиять на военные и политические процессы. В России ЧВК «Вагнер» в 2022–2023 годах стала примером такой структуры. Группа, контролировавшая миллиарды рублей, имела собственные медиа, логистику и даже дипломатические каналы в Африке. Её неподчинение Минобороны и мятеж в июне 2023 года продемонстрировали, как автономные акторы могут угрожать государственной стабильности. В Украине крупные волонтёрские фонды, такие как «Повернись живим» и фонд Сергея Притулы, управляют бюджетами в миллиарды гривен, но их непрозрачная структура принятия решений вызывает вопросы. Например, в 2024 году критики указывали, что фонды Притулы не раскрывают, как распределяются средства между подразделениями, что порождает слухи о фаворитизме.

Эти «военные олигархии» начинают диктовать свои условия комбатам и государству. В России «Вагнер» навязывал свои тактические решения в Бахмуте, игнорируя приказы Минобороны. В Украине волонтёрские фонды, поддерживающие определённые бригады, косвенно влияют на их приоритетность в распределении ресурсов, создавая неравенство.

Финансовая неустойчивость

Частные и волонтёрские системы зависят от краткосрочного фандрайзинга, что делает их уязвимыми. Государство может перераспределять бюджеты и планировать долгосрочные расходы, тогда как частные акторы полагаются на общественный энтузиазм и донорскую поддержку. В Украине к концу 2023 года объём частных пожертвований сократился вдвое по сравнению с 2022 годом из-за усталости общества и экономического кризиса. Фонд «Повернись живим» был вынужден заморозить часть закупок, несмотря на острую потребность в дронах. В России волонтёрские группы, такие как ZOV, столкнулись с аналогичными проблемами в 2024 году, когда сборы на экипировку упали из-за снижения патриотического ажиотажа. Эта финансовая неустойчивость делает частную логистику ненадёжной в условиях затяжной войны.

Не альтернатива, а тупик

Наращивание роли частных структур — волонтёров, ЧВК, подрядчиков и внебюджетных схем — не является альтернативой централизованной системе, а свидетельствует о её провале. Децентрализация, лишённая стратегической координации, создаёт больше угроз, чем решает, превращая военную логистику в хаотичный рынок услуг. Основные риски можно обобщить следующим образом:

1. Фрагментация усилий: Без единого центра управления частные акторы действуют разрозненно, что приводит к неравномерному распределению ресурсов, дублированию поставок и дефициту в критических зонах.
2. Угроза безопасности: Автономные структуры, такие как ЧВК или крупные волонтёрские фонды, могут выйти из-под контроля, создавая риски мятежей (как в случае с «Вагнер») или политического давления (как с радикальными группами в Украине).
3. Эрозия государственной ответственности: Перекладывание задач на частный сектор размывает полномочия государства, усиливая коррупцию и институциональное разложение.
4. Финансовая хрупкость: Зависимость от фандрайзинга делает частную логистику неустойчивой, особенно в условиях затяжного конфликта.

Теоретически децентрализация должна быть механизмом гибкой настройки, а не заменой централизованной системы. Как отмечал Клаузевиц, война — это системное явление, требующее единства цели и подчинения стратегическому плану. Современные конфликты подтверждают эту мысль: без координации децентрализация становится тупиком, где частные интересы и краткосрочные выгоды подрывают общую эффективность. Кооперация между центром и полем возможна только при условии цифровой прозрачности, чёткого планирования и подотчётности. Уход в логику прибыли или фандрайзинга разрушает рациональность войны как системы, превращая её в каскад транзакций, а не в инструмент реализации государственной воли.

5. Критика капиталистического подхода: прибыль против стратегии, рынок против войны как системы

Переход к анализу капиталистического подхода к войне позволяет глубже осмыслить тупик децентрализации и предложить теоретические альтернативы. Этот раздел опирается на классическую и современную военную теорию, включая идеи Клаузевица, концепции молниеносной, гибридной и народной войны, чтобы показать, почему рыночные механизмы несовместимы с затяжными конфликтами.

Война по Клаузевицу и современные искажения

Карл фон Клаузевиц в своём труде «О войне» определял войну как продолжение политики другими средствами, подчёркивая её системный характер. Война, по Клаузевицу, требует единства цели, стратегического плана и подчинения всех элементов государственной воле. Современные подходы, основанные на капиталистической логике, подрывают эти принципы, превращая войну в фрагментарный, рыночный процесс, где приоритет отдаётся краткосрочной выгоде, а не долгосрочной стратегии.

Капиталистическая война характеризуется:

• Фрагментарностью: вместо единой системы создаются разрозненные цепочки поставок, управляемые частными акторами.
• Услуговая модель: логистика и снабжение воспринимаются как услуги, подчинённые KPI и оптимизации затрат, а не стратегическим целям.
• Краткосрочность: частные структуры ориентированы на сиюминутные результаты, игнорируя долгосрочную устойчивость.

Проблема в том, что война на износ, как в случае Украины, требует мобилизации всех ресурсов общества, дисциплины и жертвенности — качеств, несовместимых с рыночной логикой. Коммерциализация превращает войну в каскад транзакций, где отсутствует «воля» в клаузевицевском смысле. Например, волонтёрские фонды в Украине, несмотря на их вклад, часто действуют как коммерческие стартапы, соревнуясь за медийность и донорские средства, что отвлекает от общей цели. В России ЧВК, такие как «Вагнер», работали на прибыль, а не на национальные интересы, что привело к конфликту с государством.

Три подхода к современной войне

Современная военная теория предлагает несколько концепций, которые помогают понять ограничения капиталистического подхода и децентрализации. Эти концепции — молниеносная война, гибридная война и народная война — иллюстрируют разные подходы к управлению конфликтом и их применимость в текущих условиях.

Концепция молниеносной войны (Blitzkrieg)

Разработанная в 1930-х годах вермахтом и позже адаптированная в доктринах НАТО и США, молниеносная война предполагает:

• Краткосрочную фазу активных боевых действий.
• Массированную концентрацию ресурсов на ключевых направлениях.
• Ставку на технологическое превосходство и скорость.

Эта модель эффективна в коротких конфликтах, но терпит крах в затяжных войнах на износ. В российско-украинском конфликте попытка России провести блицкриг в феврале–марте 2022 года провалилась из-за логистических сбоев и недооценки сопротивления. ВСУ, в свою очередь, пытались использовать оперативное маневрирование в 2022 году (например, контрнаступление в Харьковской области), но без глубокого тыла и устойчивой логистики эти усилия захлебнулись. Частные подрядчики и ЧВК, ориентированные на краткосрочные операции, не могут обеспечить устойчивость в таких условиях, так как их логистика рушится после первых месяцев интенсивных боёв.

Гибридная война

Гибридная война, концепция конца 2000-х, объединяет военные, экономические, кибернетические, информационные и социальные действия. Она предполагает децентрализованное управление при формальном контроле центра. Эта модель активно используется в текущем конфликте:

• Украина сочетает военные операции с информационными кампаниями, кибератаками и волонтёрской поддержкой.
• Россия применяет гибридные методы, включая пропаганду, экономическое давление и ЧВК.

Однако гибридная война легко превращается в хаос, если децентрализация не подкреплена чёткой вертикалью. Без координации частные акторы, такие как ЧВК или волонтёры, начинают преследовать собственные интересы, что подрывает единство. Примером служит провал США в Афганистане (2001–2021), где управление через подрядчиков, ЧВК и местные альянсы привело к распаду стратегического контроля. В Украине радикальные волонтёрские группы, такие как «Национальный корпус», иногда действуют независимо от командования, создавая риски неуправляемости.

Концепция народной войны

Происходящая из идей Мао Цзэдуна и вьетнамского опыта, концепция народной войны в модернизированной форме применяется в Украине и частично в России. Её черты:

• Вовлечение масс через волонтёрство, краудфандинг и цифровые инициативы.
• Распределённое сопротивление, где небольшие группы действуют автономно.
• Идеологическая мотивация, а не только контрактная.

В Украине эта модель проявляется в массовом волонтёрском движении, поддерживающем ВСУ. Фонды, такие как «Повернись живим», и платформы, такие как United24, мобилизуют общество, создавая «народную армию» в тылу. В России народная война реализуется фрагментарно через добровольческие батальоны и региональные сборы, такие как ZOV. Однако без интеграции в институциональную систему эта модель приводит к неуправляемости и выгоранию. В Украине к 2025 году усталость общества и сокращение пожертвований подрывают устойчивость волонтёрской поддержки, а в России фрагментарность усилий ограничивает их вклад.

Почему рынок не может быть солдатом

Капиталистический подход, основанный на рыночных механизмах, принципиально несовместим с войной на износ по нескольким причинам.

Прибыль как мотивация

Частные структуры, включая ЧВК и подрядчиков, ориентированы на оптимизацию затрат и получение прибыли. Это приводит к:

• Отказу от «нерентабельных» задач, таких как ротация в высокорисковых зонах. Например, ЧВК «Вагнер» в 2023 году сократила присутствие в некоторых участках Бахмута, где потери превышали доходы.
• Саботажу длительных кампаний, так как они требуют высоких затрат без немедленной отдачи.
• Экономии на безопасности и ремонте. В Украине в 2023 году частные подрядчики поставляли некачественные бронежилеты, чтобы снизить издержки, что привело к потерям на фронте.

Отсутствие подотчётности

Государственные армии подчиняются законам, парламентскому контролю и международным нормам. Частные акторы действуют в правовом вакууме, что создаёт этические и юридические проблемы. Например, «Вагнер» в Африке совершал военные преступления, не неся ответственности перед российским государством. В Украине радикальные волонтёрские группы, связанные с «Азовом», иногда применяют насилие против «внутренних врагов», не подчиняясь военному командованию.

Война требует моральной мобилизации, особенно в долгосрочной перспективе. Коммерциализация подрывает идеологическую основу, заменяя её финансовыми стимулами. В США ветераны Афганистана и Ирака протестовали против подрядчиков, таких как Halliburton и DynCorp, которые получали миллиарды долларов, тогда как солдаты сталкивались с нехваткой экипировки. В Украине к 2025 году усталость общества от войны усиливает недоверие к волонтёрским фондам, воспринимаемым как «бизнес на патриотизме».

Предложение модели управления цифровой войны: преодоление тупика децентрализации

Тупик децентрализации, выявленный в анализе военной логистики и командования в условиях российско-украинского конфликта (2014–2025), подчёркивает, что частные структуры, волонтёрские инициативы и внебюджетные схемы, несмотря на их оперативность, не способны заменить централизованную систему управления. Хаос, вызванный отсутствием координации, финансовой неустойчивостью, коррупцией и угрозами безопасности, требует новой модели, которая интегрирует преимущества децентрализации с государственной стратегической волей. Предлагаемая модель управления цифровой войны опирается на синтез централизованного контроля и распределённой гибкости, избегая рыночной логики прибыли и фрагментации. Она направлена на создание системы, где военные, граждане, волонтёры и частные компании работают как единое целое, объединённое общей целью, через цифровую прозрачность и стратегическое управление. Ниже представлено детализированное предложение этой модели, основанное на синтезе существующих подходов к управлению войной и адаптированное к реалиям затяжных конфликтов XXI века.

Основные принципы модели цифровой войны

Модель цифровой войны строится на интеграции всех акторов в единую систему, управляемую через цифровые технологии, стратегическое планирование и общественную мобилизацию. Она избегает рыночной фрагментации, характерной для частных структур, и хаоса неконтролируемой децентрализации. Основные принципы включают:

• Интеграция акторов: Военные структуры, волонтёры, частные компании и гражданское общество действуют в рамках единой командной вертикали, сохраняя тактическую автономию.
• Цифровая прозрачность: Логистические процессы оцифрованы и отслеживаемы в реальном времени для минимизации потерь и коррупции.
• Стратегическое управление: Долгосрочное планирование ресурсов, стандартизация и инфраструктура превалируют над краткосрочными решениями.
• Общественная мобилизация: Граждане вовлечены через моральную мотивацию и локальные структуры, встроенные в государственную систему.

Модель цифровой войны использует цифровые технологии как основу для координации, заимствуя гибкость распределённых сетей и идеологическую сплочённость массового сопротивления, но подчиняет их стратегической дисциплине, чтобы обеспечить устойчивость в затяжных конфликтах.

Синтез концепций для разработки модели цифровой войны

Для создания модели цифровой войны были проанализированы ключевые подходы к управлению современными конфликтами, включая идеи быстрых операций, многоуровневых конфликтов, массовой мобилизации, современных армейских реформ и использования автономных акторов. Вместо прямого воспроизведения этих подходов модель синтезирует их сильные стороны, устраняя слабости, чтобы предложить целостную систему, адаптированную к условиям затяжной войны. Ниже описаны основные элементы, которые можно взять из этих подходов.

1. Оперативная гибкость быстрых операций
   Этот подход акцентирует скорость и концентрацию ресурсов, что эффективно для локальных операций, где требуется мгновенная реакция. Его сильная сторона — способность подразделений и небольших групп оперативно адаптироваться к изменениям на поле боя, используя локальные ресурсы и автономные решения. Например, в 2022 году контрнаступление ВСУ в Харьковской области продемонстрировало успех тактической гибкости, когда бригады координировали действия с волонтёрами для быстрой доставки дронов и боеприпасов. Модель цифровой войны заимствует тактическую автономию, позволяя подразделениям и локальным акторам (волонтёрам, общинам) принимать решения на местах. Эта автономия регулируется через цифровую платформу, которая обеспечивает синхронизацию с общей стратегией. Например, подразделение может запросить дроны через платформу, а координационный центр определяет, какие ресурсы доступны, избегая дублирования. Это устраняет слабость краткосрочности, присущую быстрым операциям, через долгосрочное планирование и централизованный контроль.
2. Многоуровневая координация в сложных конфликтах
   Подход, объединяющий военные, экономические, информационные и социальные действия, подчёркивает важность распределённых сетей, где акторы действуют на разных уровнях (фронт, тыл, медиа). Его преимущество — способность охватывать множество аспектов войны, от кибератак до общественной поддержки. В Украине этот подход проявился в сочетании военных операций с волонтёрской логистикой и информационными кампаниями, такими как сбор средств через United24. Модель цифровой войны интегрирует многоуровневые действия через единую цифровую платформу, которая связывает фронт, тыл и гражданское общество. Например, волонтёры могут координировать поставки медикаментов, одновременно участвуя в информационных кампаниях, но все их действия регистрируются в системе, чтобы избежать хаоса. Это устраняет слабость неуправляемости, характерную для многоуровневых конфликтов, через чёткую командную вертикаль и стандартизацию процессов.
3. Массовое участие и идеологическая мотивация
   Подход, основанный на вовлечении общества, доказал свою силу в мобилизации ресурсов и поддержании морального духа. В Украине волонтёрское движение, собравшее миллиарды гривен на дроны, бронежилеты и спутники, стало примером массового участия, подпитываемого патриотизмом. В России региональные сборы, такие как ZOV, также опирались на общественную инициативу. Модель цифровой войны сохраняет массовое участие, но структурирует его через локальные объединения, такие как территориальные общины, которые действуют под государственным контролем. Эти объединения, подобно кооперативам, собирают средства и организуют поставки, но их данные интегрированы в цифровую платформу. Идеологическая мотивация поддерживается через медиакампании, показывающие вклад каждого гражданина. Это решает проблему выгорания и неуправляемости, направляя общественный энтузиазм в институциональные рамки.
4. Автономия подразделений и цифровые технологии
   Современные реформы армий подчёркивают автономию подразделений и использование цифровых инструментов для повышения эффективности. Например, в Украине платформа Brave1 Market (2025) позволяет бригадам закупать дроны напрямую, а в России Telegram-группы связывают роты с волонтёрами. Преимущество — быстрая реакция на локальные потребности. Модель цифровой войны использует цифровые технологии и автономию, но подчиняет их общей стратегии. Подразделения сохраняют право запрашивать ресурсы, но запросы проходят через цифровую платформу, которая распределяет их согласно приоритетам. Например, бригада в Запорожье может заказать дроны, но координационный центр решает, какие модели и откуда поставлять, чтобы избежать хаоса, как в 2023 году, когда ВСУ использовали 70 несовместимых моделей БПЛА. Это устраняет риск утраты стратегического контроля.
5. Роль автономных акторов
   Опыт использования частных структур, таких как волонтёрские фонды и частные военные компании, показывает их способность быстро закрывать пробелы в снабжении. Например, в Украине фонд Сергея Притулы закупил спутник в 2022 году, а в России ЧВК «Вагнер» обеспечивала себя боеприпасами. Однако их автономия порождает конфликты и коррупцию.
   Модель цифровой войны включает частных акторов, но регулирует их через сертификацию и подотчётность. Компании и фонды обязаны регистрировать поставки в цифровой платформе и соответствовать стандартам. Например, частная компания, поставляющая дроны, должна использовать утверждённое ПО, а её данные о грузах доступны координационному центру. Это минимизирует риски, как в случае мятежа «Вагнера» в 2023 году, когда автономия привела к угрозе государству.

Синтез этих элементов позволяет создать модель цифровой войны, которая:

• Заимствует гибкость и скорость из быстрых операций, но встраивает их в долгосрочную стратегию.
• Использует многоуровневую координацию, но устраняет хаос через цифровую прозрачность.
• Сохраняет массовое участие, но структурирует его через локальные объединения.
• Применяет цифровые технологии и автономию, но подчиняет их командной вертикали.
• Регулирует частных акторов, чтобы избежать олигархий и коррупции.

Эта модель адаптирована к затяжным конфликтам, где требуется устойчивость, а не краткосрочные победы, и опирается на цифровые технологии как связующее звено между всеми участниками.

Детализация модели цифровой войны

Модель цифровой войны строится на четырёх ключевых компонентах: интеграции акторов, цифровой инфраструктуре, стратегическом управлении и общественной мобилизации. Каждый компонент детализируется с примерами и практическими шагами для реализации

1. Интеграция всех акторов в командную вертикаль

Для устранения фрагментации все участники логистики — военные, волонтёры, частные компании и граждане — интегрируются в единую систему под централизованным контролем. Это обеспечивает стратегическое единство, сохраняя тактическую гибкость.

• Механизмы интеграции:
  • Создание координационного центра с представителями Минобороны, волонтёрских фондов, компаний и регионов. Центр управляет цифровой платформой, где регистрируются все поставки, от государственных до частных.
  • Установление правил взаимодействия: каждый груз, будь то дроны от волонтёров или боеприпасы от Минобороны, фиксируется в системе с указанием отправителя, получателя и маршрута.
  • Сертификация частных акторов для обеспечения подотчётности. Например, компания, поставляющая бронежилеты, должна подтвердить их соответствие стандартам и предоставить данные о серийных номерах.
• Пример реализации:
  В Украине платформа United24 частично координирует пожертвования, но не интегрирована с военными системами. Модель цифровой войны создаёт платформу, где данные о поставках от волонтёров синхронизируются с базами Минобороны, а подразделения подтверждают получение через приложение. В России центр мог бы объединить #МыВместе, Минобороны и регионы, устраняя дублирование, как в 2022 году, когда гуманитарная помощь скапливалась на тыловых складах.
• Преимущества:
  Интеграция устраняет неравенство, как в 2023 году, когда медийные бригады ВСУ получали избыточные дроны, а другие части испытывали дефицит. Координационный центр распределяет ресурсы по приоритетам, обеспечивая баланс.

2. Цифровая инфраструктура и прозрачность

Цифровая платформа — основа модели, решающая проблемы несовместимости систем и отсутствия трекинга. Она охватывает все этапы логистики, от закупок до доставки.

• Технические элементы платформы:
  • Сквозной трекинг: Грузы маркируются QR-кодами или RFID-метками, а их движение отслеживается через GPS. Например, партия медикаментов, отправленная волонтёрами, регистрируется с указанием пункта назначения, а часть подтверждает получение через приложение.
  • API-интеграция: Платформа предоставляет API для волонтёрских CRM, частных компаний и военных баз, синхронизируя данные в реальном времени. Это устраняет разрыв между ProZorro и Odoo в Украине.
  • Аналитика и прогнозирование: ИИ анализирует потребности, прогнозирует дефицит и оптимизирует маршруты. Например, при нехватке топлива платформа перенаправляет запасы из ближайшего хаба.
  • Защита данных: Шифрование и многоуровневый доступ защищают от утечек. Волонтёры видят общие данные, военные — детализированные маршруты.
• Пример реализации:
  Brave1 Market (2025) в Украине пыталась создать платформу для закупок технологий, но ограничилась дронами и РЭБ. Модель цифровой войны расширяет её, охватывая все грузы, от боеприпасов до продовольствия. В России платформа заменила бы Telegram-чаты, где волонтёры координируют поставки без контроля, на прозрачную систему.
• Преимущества:
  Платформа устраняет «чёрный ящик» логистики. В 2023 году дроны ВСУ «исчезли» из-за отсутствия трекинга. Сквозной учёт минимизирует потери и мошенничество, как в России, где гуманитарная помощь в 2022 году скопилась на складах из-за ошибок маршрутизации.

3. Стратегическое управление и стандартизация

Стратегическое управление обеспечивает устойчивость, устраняя краткосрочность частных акторов. Оно включает стандартизацию, долгосрочные запасы и инфраструктуру.

• Стандартизация:
  Оборудование, от дронов до бронежилетов, соответствует единым стандартам. Например, дроны используют одинаковые аккумуляторы и ПО, упрощая обучение и ремонт. В 2023 году 70 моделей БПЛА в ВСУ создавали хаос. Модель вводит сертификацию, обязывающую поставщиков соблюдать стандарты.
• Долгосрочные запасы:
  Координационный центр прогнозирует потребности на год, создавая резервы. Например, вместо 100 дронов по срочному запросу закупается 1000 с запчастями и обучением, предотвращая дефицит, как у «Вагнера» в Бахмуте (2023).
• Инфраструктура:
  Региональные хабы обслуживают прифронтовые зоны, обеспечивая ремонт и доставку. В Украине хабы в Днепре или Харькове сокращают время доставки с недель до дней.
• Пример реализации:
  В России несовместимые разгрузки от волонтёров в 2023 году осложняли снабжение. Модель устанавливает стандарты, а центр проверяет соответствие. В Украине стандартизация через Brave1 Market могла бы устранить проблему разнообразия дронов.
• Преимущества:
  Стратегическое управление минимизирует хаос краткосрочных поставок и коррупцию, обеспечивая устойчивость.

4. Общественная мобилизация и локальные объединения

Модель опирается на массовое участие, структурированное через локальные объединения, такие как территориальные общины, для избежания выгорания и радикализации. Она использует моральную мотивацию.

• Локальные объединения:
  В Украине общины создают объединения, ответственные за сбор средств и поставки. Например, община в Львове закупает дроны, в Харькове ремонтирует технику, но данные регистрируются в платформе. В России регионы формируют аналогичные структуры.
• Идеологическая мобилизация:
  Кампании подчёркивают вклад граждан, поддерживая энтузиазм. В 2022 году краудфандинг на спутник ВСУ объединил миллионы. Модель расширяет это через отчёты о результатах.
• Обучение:
  Граждане обучаются логистике, например, маркировке грузов, снижая нагрузку на военных в рамках обновленной Гражданской Обороны.
• Пример реализации:
  В Украине усталость к 2025 году снизила пожертвования. Локальные объединения поддерживают мотивацию через местные инициативы. В России они заменили бы хаотичные сборы ZOV.
• Преимущества:
  Объединения распределяют нагрузку, минимизируют радикализацию и укрепляют дух.

Заключение

Анализ российско-украинского конфликта (2014–2025) выявил системный кризис военной логистики и управления, связанный с попытками компенсировать неэффективность государственных структур через децентрализацию и рыночные механизмы. Этот процесс, обозначенный как военное либертарианство, представляет собой перенос либерально-рыночных принципов в сферу военного снабжения, где автономия подразделений, волонтёрские инициативы и частные структуры заменяют централизованную систему. Однако, несмотря на оперативность и гибкость, военное либертарианство приводит к тупику, создавая хаос, неравенство и угрозы безопасности. Предложенная модель цифровой войны, основанная на кооперации с государством, цифровой прозрачности и стратегическом планировании, выступает как синтез, преодолевающий противоречия тезиса (государственной бюрократии) и антитезиса (либертарианской децентрализации). Она предлагает путь к устойчивой и эффективной системе управления, адаптированной к затяжным конфликтам XXI века.

Военное либертарианство: суть и риски

Военное либертарианство возникает как реакция на слабость централизованных институтов, бюрократию и коррупцию, характерные для традиционных военных систем. Оно выражается в децентрализации снабжения, где подразделения самостоятельно закупают технику (например, через платформы вроде Brave1 Market), волонтёры собирают средства через краудфандинг, а частные военные компании (ЧВК) и подрядчики берут на себя логистику и даже боевые задачи. В Украине эта модель институционализировалась через фонды, такие как «Повернись живим» и Brave1 Market, которые позволяют бригадам закупать дроны и РЭБ напрямую. В России либертарианство проявилось в деятельности ЧВК «Вагнер» и волонтёрских групп, таких как ZOV, использующих Telegram для координации поставок.

Основные риски военного либертарианства включают фрагментацию усилий, подрыв стратегического управления и создание военных олигархий. Фрагментация проявляется в неравномерном распределении ресурсов: медийные подразделения в Украине получают избыточное снабжение, тогда как менее известные части страдают от дефицита. В России роты, связанные с волонтёрскими чатами, снабжаются лучше тех, кто зависит от Минобороны. Подрыв управления происходит из-за отсутствия координации: автономные акторы, будь то ЧВК или волонтёры, преследуют локальные интересы, игнорируя общую стратегию. Например, «Вагнер» в 2023 году конфликтовал с Минобороны, а в Украине бригады, использующие Brave1 Market, закупают несовместимую технику, усложняя логистику. Военные олигархии возникают, когда крупные фонды или ЧВК, контролирующие миллиарды, начинают влиять на военные и политические процессы, как в случае мятежа «Вагнера» или непрозрачных решений фондов Притулы.

Финансовая неустойчивость либертарианской модели усиливает её уязвимость. В Украине к 2025 году объём пожертвований сократился из-за усталости общества, а в России группы ZOV зависят от нестабильных сборов. Радикализация волонтёрских групп, таких как «Национальный корпус» в Украине или «Русская Община» в России, добавляет политические риски, усиливая раскол и отпугивая доноров. Отсутствие подотчётности и стандартизации, как в случае с 70 моделями дронов в ВСУ, создаёт хаос в обслуживании и ремонте. Эти проблемы подчёркивают, что военное либертарианство, несмотря на краткосрочную оперативность, не способно обеспечить устойчивость в затяжных конфликтах.

Проблемы военного либертарианства

Проблемы либертарианской модели коренятся в её рыночной логике, которая противоречит системной природе войны, описанной Клаузевицем. Война требует единства цели, стратегической дисциплины и моральной мобилизации, тогда как рынок ориентирован на прибыль, конкуренцию и краткосрочные сделки. Частные акторы, будь то волонтёры или ЧВК, не могут заменить государство, так как их действия фрагментарны и лишены долгосрочного планирования. Например, волонтёры в Украине закупают дроны по срочным запросам, но никто не обеспечивает запчасти, обучение или стандарты совместимости. В России ЧВК «Вагнер» обеспечивала себя боеприпасами, но её автономия привела к конфликту с государством, угрожая стабильности.

Бюрократия, хотя и неэффективна, обеспечивает стратегическую рамку, которой лишены частные структуры. Государственная система, несмотря на инерцию, способна перераспределять ресурсы, создавать резервы и поддерживать инфраструктуру. Либертарианство, напротив, создаёт иллюзию эффективности, маскируя системные провалы. Brave1 Market, хотя и ускоряет закупки, не решает проблему неравенства и зависимости от частных средств, а его геймификация через «боевые очки» искажает приоритеты, стимулируя подразделения снимать видео вместо выполнения тактических задач. Коррупция, усиленная отсутствием прозрачности, процветает в либертарианской среде, где фонды и подрядчики действуют в правовом вакууме.

Радикализация и политизированность волонтёрских групп, таких как «Азов» или «Русская Община», подрывают доверие и координацию. В Украине радикалы отпугивают международных доноров, а в России антигосударственная риторика групп Стрелкова создаёт «серую зону», где поставки не поддаются учёту. Усталость общества, особенно в Украине, и сокращение донорской поддержки к 2025 году делают либертарианскую модель финансово хрупкой. Эти проблемы подтверждают, что децентрализация без контроля — это не решение, а тупик, ведущий к хаосу и институциональному разложению.

Решение: цифровизация через кооперацию и стратегическое планирование

Модель цифровой войны предлагает синтез, преодолевающий противоречия между государственной бюрократией (тезис) и военным либертарианством (антитезис). Она интегрирует гибкость децентрализации с дисциплиной централизованного управления, используя цифровые технологии как связующее звено. Этот синтез опирается на четыре столпа: интеграцию акторов, цифровую прозрачность, стратегическое управление и общественную мобилизацию.

Кооперация с государством устраняет фрагментацию, объединяя военных, волонтёров, частные компании и граждан в единую систему под координационным центром. В отличие от либертарианской автономии, где каждый действует самостоятельно, модель цифровой войны подчиняет акторов общей стратегии, сохраняя тактическую гибкость. Например, подразделения могут запрашивать дроны через цифровую платформу, но центр распределяет ресурсы по приоритетам, избегая неравенства, как в 2023 году, когда медийные бригады ВСУ получали избыточные поставки.

Цифровая прозрачность решает проблему несовместимости систем и коррупции. Единая платформа с QR-кодами, GPS-трекингом и API-интеграцией обеспечивает сквозной учёт грузов, устраняя «чёрный ящик» логистики. В отличие от Brave1 Market, который ограничен технологиями и зависит от частных средств, эта платформа охватывает все грузы, от боеприпасов до медикаментов, и синхронизирует данные волонтёров, военных и поставщиков. Шифрование и многоуровневый доступ защищают от утечек, отвечая на бюрократические страхи, а ИИ-аналитика прогнозирует дефицит, оптимизируя маршруты.

Стратегическое планирование преодолевает краткосрочность либертарианства. Стандартизация оборудования, как в случае с дронами, упрощает обслуживание и обучение, устраняя хаос 70 моделей БПЛА. Долгосрочные запасы и региональные хабы обеспечивают устойчивость, в отличие от срочных закупок волонтёров. Например, вместо 100 дронов по запросу закупается 1000 с запчастями, предотвращая дефицит, как у «Вагнера» в Бахмуте. Сертификация частных акторов минимизирует коррупцию и риски олигархий, обязывая их соответствовать стандартам и регистрировать поставки.

Общественная мобилизация структурирует массовое участие через локальные объединения, такие как территориальные общины, которые собирают средства и координируют поставки под государственным контролем. Это снижает радикализацию и усталость, направляя энтузиазм в институциональные рамки. Медиакампании, подчёркивающие вклад граждан, поддерживают моральный дух, как в случае краудфандинга на спутник ВСУ в 2022 году. Обучение граждан логистике, например маркировке грузов, распределяет нагрузку и укрепляет единство.

Почему синтез работает

Синтез модели цифровой войны преодолевает дихотомию тезиса и антитезиса, так как он:

• Сохраняет гибкость децентрализации, позволяя подразделениям и волонтёрам оперативно реагировать на локальные потребности, но подчиняет их стратегической дисциплине через цифровую платформу и координационный центр.
• Устраняет бюрократические барьеры, заменяя бумажные формальности цифровым учётом и упрощая процедуры для локальных объединений, но сохраняет государственный контроль для обеспечения безопасности и подотчётности.
• Интегрирует рыночные механизмы, включая частных поставщиков, но регулирует их через сертификацию и стандарты, избегая логики прибыли и олигархий.
• Мобилизует общество, используя идеологическую мотивацию, но структурирует её через локальные объединения, минимизируя радикализацию и выгорание.

Эта модель адаптирована к затяжным конфликтам, где требуется не краткосрочная победа, а устойчивая система. Она отвечает на вызовы Клаузевица, восстанавливая войну как системное явление, где все элементы подчинены общей цели. В отличие от молниеносной войны, которая терпит крах в долгосрочной перспективе, и гибридной войны, которая распадается без координации, цифровая война заимствует силу народной войны, но институционализирует её через цифровые технологии и государственную волю.

Военное либертарианство, несмотря на свою привлекательность в условиях кризиса, оказывается тупиком, так как его рыночная логика противоречит системной природе войны. Фрагментация, финансовая хрупкость, радикализация и отсутствие стратегии делают его неустойчивым в затяжных конфликтах. Государственная бюрократия, хотя и неэффективна, обеспечивает рамку для долгосрочного планирования, которую либертарианство подрывает. Модель цифровой войны предлагает синтез, объединяющий гибкость частных инициатив с дисциплиной государства. Через кооперацию, цифровую прозрачность и стратегическое планирование она устраняет хаос, коррупцию и неравенство, создавая устойчивую «социальную армию». Этот подход не только решает текущие проблемы, но и задаёт вектор для управления войной в эпоху технологий, где единство и прозрачность становятся ключом к победе.

Литература

Bondar, K. (2025). How Ukraine Rebuilt Its Military Acquisition System Around Commercial Technology. CSIS. https://www.csis.org (Как Украина перестроила систему военных закупок на основе коммерческих технологий)

Bondar, K. (2024). Understanding the Military AI Ecosystem of Ukraine. CSIS. https://www.csis.org (Понимание экосистемы военного ИИ Украины)

Bondar, K. (2025). Ukraine’s Future Vision and Current Capabilities for Waging AI-Enabled Autonomous Warfare. CSIS. https://www.csis.org (Будущая концепция Украины и текущие возможности ведения автономной войны с использованием ИИ)

Spansvoll, R. (2024). The Weaponisation of Social Media, Crowdfunding and Drones. Taylor & Francis. https://www.tandfonline.com (Оружие социальных сетей, краудфандинга и дронов)

Fedorov, M. (2023). Ukraine’s Growing Defense Tech Prowess Can Help Defeat Russia. Atlantic Council. https://www.atlanticcouncil.org (Растущее мастерство Украины в оборонных технологиях может помочь победить Россию)

The Brave1 Program: Transforming Ukraine Into a Global Hub for Military Innovation. (2025). The Gaze. https://thegaze.media (Программа Brave1: Превращение Украины в глобальный центр военных инноваций)

Five Ukrainian Defense Tech Startups Taking on Russia’s Brute Force. (2023). Euromaidan Press. https://euromaidanpress.com (Пять украинских стартапов оборонных технологий, противостоящих грубой силе России)

Giles, K. (2023). Russian Cyber and Information Warfare in Practice: Lessons Observed from the War on Ukraine. Chatham House. https://nsarchive.gwu.edu (Российская кибер- и информационная война на практике: уроки из войны в Украине)

Grossman, T., et al. (2023). The Cyber Dimensions of the Russia-Ukraine War. National Security Archive. https://nsarchive.gwu.edu (Кибер-аспекты российско-украинской войны)

Freedberg, S. J. (2025). Blockchain, Big Data and GenAI: US Army Uses Novel Tech to Track Billions in Ukraine Aid. Breaking Defense. https://breakingdefense.com (Блокчейн, большие данные и генеративный ИИ: Армия США использует новые технологии для отслеживания миллиардов помощи Украине)

Saradzhyan, S., et al. (2023). Advancing in Adversity: Ukraine’s Battlefield Technologies and Lessons for the U.S. Belfer Center. https://www.belfercenter.org (Прогресс в условиях невзгод: Технологии Украины на поле боя и уроки для США)

Ukraine Conflict Updates. (2022). Institute for the Study of War. https://www.understandingwar.org (Обновления по конфликту в Украине)

Ukraine Conflict Updates June 1 to September 30, 2024. (2024). Institute for the Study of War. https://www.understandingwar.org (Обновления по конфликту в Украине с 1 июня по 30 сентября 2024)

War in Ukraine. (2025). Council on Foreign Relations. https://www.cfr.org (Война в Украине)

Cyber Operations during the Russo-Ukrainian War. (2023). CSIS. https://www.csis.org (Кибероперации во время российско-украинской войны)

Lessons from the Ukraine Conflict: Modern Warfare in the Age of Autonomy, Information, and Resilience. (2025). CSIS. https://www.csis.org (Уроки конфликта в Украине: Современная война в эпоху автономии, информации и устойчивости)

Lonergan, E. D., et al. (2023). Evaluating Assumptions About the Role of Cyberspace in Warfighting: Evidence from Ukraine. ResearchGate. https://www.researchgate.net (Оценка предположений о роли киберпространства в ведении войны: Доказательства из Украины)

The MacGyvers of Modern Warfare. (2024). POLITICO. https://www.politico.com (Макгайверы современной войны)

Democratization of Irregular Warfare: Emerging Technology and the Russo-Ukrainian War. (2024). Army University Press. https://www.armyupress.army.mil (Демократизация нерегулярной войны: Новые технологии и российско-украинская война)

Think Tank Reports on the Invasion of Ukraine. (2024). Consilium. https://www.consilium.europa.eu (Отчёты аналитических центров о вторжении в Украину)

Cyber and Information Warfare in Ukraine: What Do We Know Seven Months In? (2022). Baker Institute. https://www.bakerinstitute.org (Кибер- и информационная война в Украине: Что мы знаем спустя семь месяцев?)

Recapping “Cyber in War: Lessons from the Russia-Ukraine Conflict”. (2024). Lieber Institute West Point. https://lieber.westpoint.edu (Обзор «Киберпространство в войне: Уроки из российско-украинского конфликта»)

Clausewitz, C. von. (1832). On War. Berlin: Dümmlers Verlag. (О войне)

Arquilla, J., & Ronfeldt, D. (1996). The Advent of Netwar. RAND Corporation. https://www.rand.org (Появление сетевой войны)

Srnicek, N. (2016). Platform Capitalism. Polity Press. (Платформенный капитализм)

My Vmeste Official Website. (2025). https://мывместе.рф (Официальный сайт «Мы Вместе»)

ZOV Telegram Channel. (2025). https://t.me/zov_rossii (Телеграм-канал ZOV)

Povernis Zhyvim Official Website. (2025). https://savelife.in.ua (Официальный сайт «Повернись живим»)

United24 Official Website. (2025). https://u24.gov.ua (Официальный сайт United24)

Ministry of Digital Transformation of Ukraine. (2025). https://thedigital.gov.ua (Министерство цифровой трансформации Украины)

Brave1 Official Website. (2025). https://brave1.gov.ua (Официальный сайт Brave1)

Prozorro Public Procurement Platform. (2025). https://prozorro.gov.ua (Платформа государственных закупок Prozorro)

Ukrainian General Staff Reports. (2024). Ministry of Defense of Ukraine. (Отчёты Генерального штаба Украины)

Russian Ministry of Defense Press Releases. (2024). https://mil.ru (Пресс-релизы Министерства обороны России)

NATO Official Reports. (2024). https://www.nato.int (Официальные отчёты НАТО)

Chmut, T. (2024). Interviews on Ukrainian Defense Logistics. Suspilne Media. (Интервью о логистике украинской обороны)

Prytula, S. (2024). Crowdfunding Reports. Serhiy Prytula Charity Foundation. (Отчёты о краудфандинге)

Kargan, V. (2024). Expert Assessments on Russian Volunteer Systems. Meduza. https://meduza.io (Экспертные оценки российских волонтёрских систем)

RAND Corporation. (2020). Cyberlogistics in Modern Warfare. https://www.rand.org (Киберлогистика в современной войне)

DARPA Official Website. (2025). https://www.darpa.mil (Официальный сайт DARPA)

Transparency International Ukraine. (2024). Corruption Risks in Defense Procurement. https://ti-ukraine.org (Риски коррупции в оборонных закупках)

Ukrainian Drone Production Statistics. (2024). Ministry of Defense of Ukraine. (Статистика производства дронов в Украине)

Russian Pension Fund Budget Reports. (2024). https://pfr.gov.ru (Отчёты бюджета Пенсионного фонда России)

Ukrainian Defense Budget 2024. (2024). Ministry of Finance of Ukraine. https://mof.gov.ua (Бюджет обороны Украины 2024)

Azov Battalion Official Telegram. (2025). https://t.me/azov_media (Официальный телеграм-канал батальона «Азов»)

Russian Community Telegram Channel. (2025). https://t.me/ruscom (Телеграм-канал «Русская Община»)

SecDev Foundation. (2022). Digital Transformation and Cyber Risks. https://secdev.org (Цифровая трансформация и киберриски)

Microsoft Security Reports. (2023). https://www.microsoft.com/security (Отчёты по безопасности Microsoft)

Palo Alto Networks. (2023). Cyber Defense Assistance to Ukraine. https://www.paloaltonetworks.com (Помощь в киберзащите Украине)

International Atomic Energy Agency (IAEA). (2025). Zaporizhzhia Nuclear Plant Assessments. https://www.iaea.org (Оценки ядерного объекта в Запорожье)

Clausewitz, C. von. (2007). On War (M. Howard & P. Paret, Trans.). Oxford University Press. (О войне)

Handel, M. I. (2001). Masters of War: Classical Strategic Thought. Frank Cass.

Paret, P. (Ed.). (1986). Makers of Modern Strategy: From Machiavelli to the Nuclear Age. Princeton University Press.

Mao Zedong. (1961). On Guerrilla Warfare. Praeger Publishers. (О партизанской войне)

Sun Tzu. (2005). The Art of War (T. Cleary, Trans.). Shambhala Publications. (Искусство войны)

Jomini, A.-H. (2007). The Art of War. Dover Publications. (Искусство войны)

Liddell Hart, B. H. (1954). Strategy. Faber & Faber. (Стратегия)

Douhet, G. (1942). The Command of the Air. Coward-McCann. (Командование в воздухе)

Galula, D. (1964). Counterinsurgency Warfare: Theory and Practice. Praeger Publishers. (Контрповстанческая война: Теория и практика)

Trinquier, R. (1964). Modern Warfare: A French View of Counterinsurgency. Praeger Publishers. (Современная война: Французский взгляд на контрповстанчество)

Van Creveld, M. (1991). The Transformation of War. Free Press. (Трансформация войны)

Boyd, J. R. (1996). A Discourse on Winning and Losing. Air University Press. (Рассуждение о победе и поражении)

Lind, W. S. (1989). Maneuver Warfare Handbook. Westview Press. (Руководство по манёвренной войне)

Kaldor, M. (1999). New and Old Wars: Organized Violence in a Global Era. Polity Press. (Новые и старые войны: Организованное насилие в глобальную эпоху)

Hoffman, F. G. (2007). Conflict in the 21st Century: The Rise of Hybrid Wars. Potomac Institute for Policy Studies. https://www.potomacinstitute.org (Конфликты XXI века: Подъём гибридных войн)